***
Открыв глаза, несколько секунд лежал, глядя в потолок. Сначала не понимал, почему тело ощущалось непривычно тяжелым и одновременно странно расслабленным. Сознание медленно возвращалось после короткого сна, цеплялось за обрывки ночи, за запах кожи Азалии на простынях, за тепло, которое все еще осталось рядом.
А потом память накрыла резко и безжалостно.
Я повернул голову.
Азалия спала рядом со мной, уткнувшись щекой в подушку. Покрывало сползло куда-то вниз, открывая тонкое плечо, ключицу и часть груди.
В груди что-то неприятно кольнуло.
Я смотрел на нее и вдруг слишком ясно понял, что произошло этой ночью. Не обрывками, не отдельными моментами, а полностью.
Как она смотрела на меня на веранде. Как дрожали ее пальцы, когда она касалась меня. Как она шептала мое имя так, будто в мире больше ничего не существовало.
И от этого под ребрами разливалось тяжелое, почти болезненное чувство, в котором смешалось сразу все – желание, вина, растерянность и что-то еще, слишком похожее на страх.
Потому что я отвечал ей так же.
Я закрыл глаза и медленно провел ладонью по лицу, пытаясь собраться с мыслями, вернуть привычную холодную ясность, в которой все можно объяснить логикой и правильными решениями.
Но здесь не было ничего правильного.
Был только факт: я переспал с младшей сестрой своего лучшего друга. С Азалией, которую знал с пеленок.
Черт! А ведь ночью это не казалось ошибкой ни секунды.
Наоборот.
Похоже, впервые за долгое время я вообще не думал о последствиях.
В комнате тихо. Слышалось только спокойное дыхание Азалии. Я снова посмотрел на нее и ощутил, как внутри поднималось что-то опасное, тянущее обратно к ней. Это что-то было настолько сильное, что хотелось снова притянуть ее к себе, уткнуться носом в ее волосы и сделать вид, что никаких проблем не существовало. Но проблемы были.
Мстислав.
Владимир Сергеевич – ее отец.
Разница в возрасте.
И то, как она смотрела на меня этой ночью: открыто, влюбленно, без защиты.
Резко выдохнув, сел на край кровати, упираясь локтями в колени.
Нужно было остановиться еще там, на веранде, не заходить с ней в комнату, а вспомнить, кто я для нее.
Но вместо этого я целовал ее так, будто давно потерял право называться разумным человеком.
За спиной послышалось тихое движение. Я обернулся.
Азалия медленно просыпалась, морщилась от света, а потом посмотрела на меня. Ее взгляд моментально стал удивительно мягким и теплым. Серые глаза были счастливыми настолько искренне, что у меня внутри было чувство, словно когтистая лапа медленно и методично оставляла глубокие царапины.
Она улыбнулась едва заметно и сонно потянулась ко мне, будто это совершенно естественно: проснуться рядом со мной. Будто просыпаться рядом со мной для нее действительно могло стать привычным.
Я должен все остановить. Сейчас. Сразу. Пока она не успела придумать себе будущее, которого у нас никогда не будет.
Азалия обняла меня за шею и наклонилась, чтобы поцеловать, но я отстранился. Это движение далось почти физически тяжело. Внутри все сопротивлялось ему, но я все равно заставил себя подняться с кровати и отступить.
Улыбка на ее губах медленно угасала.
– Мы поторопились, – сказал я.
Собственный голос звучал чужим, холодным и жестким для того, как она сейчас смотрела на меня.
– Это была ошибка.
Несколько секунд она просто молчала, будто не сразу поняла смысл слов.
– Что? – тихо переспрашивает она, нахмурившись.
В ее голосе пока еще не было боли. Только растерянность.
– Гордей…
Я перебил ее почти сразу, потому что если бы дал ей договорить, то, возможно, уже не смог бы остановиться сам.
– Я должен был остановиться. Это неправильно.
Азалия медленно села на кровати, прижимая к груди покрывало. Я видел, как изменилось ее лицо, как исчезло то счастливое и светлое выражение, с которым она только что смотрела на меня.
Сжав челюсть, ощутил, как под ребрами что-то болезненно дернулось.
– Я сама этого хотела, – проговорила она тихо, но твердо, без истерики и слез.
Это добило меня окончательно. Потому что я знал, что она не врет. Она действительно хотела этого. Не играла, не пыталась казаться взрослее. Она была честной со мной в каждом взгляде, каждом прикосновении.
А я сейчас разрушал это своими руками. Но остановиться уже не мог, потому что если бы я позволил себе хотя бы немного слабости, то уже не смог бы от нее отказаться.
– Забудь, – резко и холодно отчеканил я.
Азалия замерла, и я сразу понял, насколько больно прозвучало это короткое слово.
Она смотрела на меня так, будто не узнавала. Будто еще несколько часов назад рядом с ней был один человек, а сейчас перед ней совершенно другой.
И, наверное, так и было.
Ее глаза начали блестеть, но она упрямо сдерживалась. Только сильнее сжала пальцами край покрывала и быстро отвернулась, будто не хотела, чтобы я видел ее лицо.
Азалия молча встала с кровати и начала одеваться. Движения были резкие и обрывистые, словно она пыталась справиться с дрожью. Я заметил, как у нее не сразу получилось попасть рукой в рукав футболки, как она нервно поправляла волосы, лишь бы не смотреть в мою сторону.
А я стоял и ненавидел себя за то, что сам все испортил.
Нужно было что-то сделать – объяснить, остановить ее, сказать, что дело не в ней, что проблема во мне, что я просто испугался того, насколько сильно она успела пробраться под кожу за одну ночь.
Но слова застряли где-то внутри, потому что любое объяснение сейчас прозвучало бы жалко.
Она уже все услышала.
«Забудь».
Этого слова оказалось достаточно, чтобы уничтожить все, что было между нами каких-то пару часов назад.
Азалия подошла к двери, и на секунду мне показалось, что она все-таки обернется, скажет что-то, посмотрит.
Но она просто вышла из комнаты, тихо закрыв за собой дверь.
И только после этого я наконец позволил себе выдохнуть.
Тяжело.
Рвано.
Почти болезненно.
В комнате сразу стало пусто. Сев на край кровати, опустил голову и сжал пальцы на затылке. Долго и неподвижно просидел в одной позе, пытаясь убедить себя, что поступил правильно.
Что так действительно лучше.
Что я старше и должен был думать верхней головой, а не нижней.
Что Мстислав, как и Владимир Сергеевич, никогда бы мне этого не простили.
Что я не имел права втягивать ее во все это.
Я повторял это про себя снова и снова, как будто от этого мысли смогли бы превратиться в правду. А затем где-то глубоко внутри начало медленно расти понимание, от которого становилось по-настоящему невыносимо: я мог ее остановить. Мог догнать. Мог сказать хоть что-нибудь нормальное.
Но не стал.
Видимо, именно это она мне никогда не простит.
Сейчас.
Смотрю в окно такси, пока Калининград медленно проплывает мимо: улицы, старые дома, люди на тротуарах. Все кажется одновременно знакомым и чужим, как будто я смотрю на это через стекло не только физически, но и внутренне.
Десять лет.
Десять лет, за которые я почти вычеркнул Азалию из своей жизни.
Сингапур,Дубай, Шанхай, сделки, перелеты, бесконечные встречи. Я строил бизнес, вытаскивал «ТрансЛогистик» на другой уровень, занимался тем, что всегда умел лучше всего: контролировать, просчитывать и добиваться.
И ни разу не позволил себе вернуться к тому, что было тогда.
Я не раз приезжал в Россию, но мы не пересекались. Ни случайно. Ни намеренно. Как будто сама жизнь держала дистанцию.
Сейчас я еду к дому ее отца и понимаю, что меньше, чем через полчаса увижу ее. Впервые за десять лет.
Еще утром в Москве, во время пересадки, я позвонил Мстиславу предупредить, что скоро вылетаю в Калининград. Он тогда сказал что-то про гостей, про отца, а потом совершенно обычным тоном добавил:
– Аза тоже здесь. С самого утра помогает.
После его слов внутри появилось странное напряжение, которого я совсем не ожидал.
Не знаю, какой она стала и как изменилась, потому что намеренно не искал ее страницу в интернете, не спрашивал о ней у Мстислава больше необходимого, пролистывал фотографии, если они случайно попадались мне на глаза. Словно все это могло что-то изменить. Или, наоборот, слишком многое вернуть.
Интересно, осталось ли в ней хоть что-то от той девушки, которую я оставил тогда, утром?
Я даже не знаю, что почувствую, когда снова посмотрю на нее. И почувствую ли вообще что-то.
Сжав челюсть, отвожу взгляд от окна. Знакомое и нежеланное напряжение внутри нарастает. Не может же быть такое, что эти десять лет ничего не исправили.
Глава 3
Азалия
Где-то там, под ребрами, разрастается пугающая тяжесть. Я просто сижу на краю кровати, держу в руках телефон и смотрю в потемневший экран, в котором отражается мое лицо. Но с каждой секундой внутри начинает медленно нарастать тревога, как будто кто-то постепенно затягивает невидимую петлю все туже.
Он едет сюда.
Эта мысль возвращается снова и снова, и каждый раз сердце неприятно вздрагивает, словно не успевает привыкнуть к реальности, в которой Гордей опять появляется в моей жизни.
Делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться, но воздух будто застревает где-то в груди. Ничего не помогает. Ни логика, ни попытки убедить себя, что это обычная встреча, что прошло десять лет, что люди меняются и все давно осталось в прошлом.
Спокойно. Ничего страшного не происходит. Он просто приедет в дом отца. Просто вечер. Просто человек, которого я когда-то знала слишком хорошо.
Но тело не верит ни одному слову.
Резко поднявшись с кровати, раздраженно скидываю туфли куда-то в сторону и начинаю ходить по комнате, потому что сидеть становится невозможно. Под босыми ногами прохладный пол, ладони холодные, а внутри, наоборот, все словно горит от тяжелого волнения. Подойдя к окну, останавливаюсь, обнимаю себя за локти и смотрю куда-то вдаль.
В голове крутятся вопросы, сменяя друг друга: «Как мне себя вести? Игнорировать его? Делать вид, что мне все равно?»
Я почти нервно улыбаюсь от этих мыслей. Это будет выглядеть не как равнодушие, а как попытка спрятаться.
Тогда нормально?
Но что вообще значит «нормально», когда речь идет о Гордее?
Смотреть ему в глаза и спокойно разговаривать так, будто той ночи вообще не было? Словно он не перевернул всю мою жизнь одним утром? Или я не плакала после него так, что задыхалась от собственной боли?
В груди неприятно тянет, и я отворачиваюсь от окна, снова начиная бесцельно ходить по комнате.
