Читать «Аэропорт отложенной жизни» — Алексей Корнелюк онлайн
Страница 6 из 13
Нина Павловна вздохнула, будто объясняла ребёнку, почему нельзя кормить розетку пластилином.
— Каждый раз, когда человек говорит себе «с понедельника», где-то образуется документ. Вы думаете, обещание исчезает, если его не выполнить? Нет. Оно просто становится бумагой. А бумага, Илья Андреевич, терпеливая тварь.
Я всё ещё не открывал папку. Руки лежали на столе. На правой ладони остался слабый след от металлической зажигалки. Как будто память тоже давала оттиск.
— Мне надо позвонить сестре, — сказал я.
— Позвоните.
Я достал телефон. Связи не было. Вместо привычных полосок — пусто. Вай-фай тоже исчез. На экране горело только время: 20:17. Оно не менялось. Я подождал. 20:17. Снова. 20:17. Время здесь стояло на месте или просто издевалось.
— Отлично, — сказал я. — У вас тут ещё и связь как в морге.
— Связь есть, — сказала Нина Павловна. — Но не та, к которой вы привыкли.
— Потрясающе. Сейчас будет «позвоните внутреннему ребёнку»?
— Нет. Внутренний ребёнок у вас пока не берёт трубку. Обиделся.
Я невольно усмехнулся. Она тоже. Коротко, почти незаметно. На секунду в комнате стало теплее, но потом чайник щёлкнул, и тепло закончилось.
— Открывайте, — повторила она.
Я открыл. Первая страница была обычной анкетой. Фамилия, имя, отчество. Дата рождения. Семейное положение: «разведён, но продолжает спорить с бывшей женой внутри головы». Дети: «Соня, 12 лет, ожидает обещанное». Родители: «отец — жив/не завершён», «мать — тревожная любовь, не рассмотрено». Профессия: «человек, который умеет писать чужие смыслы и не умеет договорить свои». В графе «особые приметы» было написано: «прикрывает стыд шутками, как дешёвым пледом».
— Кто это писал? — спросил я.
— Вы.
— Я бы написал смешнее.
— Вы всегда так думаете, когда текст слишком точный.
Я перевернул страницу. Там был список. «Начать бегать — 14 попыток».
«Пить меньше — 31 попытка».
«Позвонить отцу без повода — 9 попыток».
«Ответить Соне честно — 13 попыток».
«Закончить роман — 17 попыток».
«Не превращать боль в шоу — 46 попыток».
«Пойти к психотерапевту — 6 попыток».
«Не смотреть телефон перед сном — 88 попыток».
«Не ждать понедельника — 112 попыток». Сто двенадцать. Я смотрел на эту цифру слишком долго. Не потому, что она была большой. А потому, что она была похожа на правду. Человек, конечно, редко помнит, сколько раз предавал себя. Это защитный механизм. Если бы мы помнили все мелкие предательства, мы бы не вставали с кровати, а лежали бы под одеялом, как археологи в собственной могиле. Но цифра знала. Папка знала. Нина Павловна знала. Сева знал. И почему-то это было не мистически, а унизительно бюрократически. Меня не прокляли. Меня посчитали.
— Это не мои попытки, — сказал я.
— Ваши.
— Я не мог столько раз...
— Могли.
— Люди не считают такие вещи.
— Поэтому мы и считаем.
Я закрыл папку.
— Хватит.
— Конечно, — сказала Нина Павловна. — Закрыть папку — одна из ваших наиболее устойчивых привычек.
Я встал.
— Всё. Спасибо за цирк. Я пошёл искать настоящий гейт.
— Настоящий гейт всегда находится после ненастоящего.
— Вы с Севой репетируете эти фразы? У вас кружок уставших пророков?
Сева поднял руки.
— Я в основном молчу. Это у Нины Павловны разговорный тариф.
— Садитесь, — сказала она.
— Нет.
— Тогда стойте. Но слушайте.
— Я никому тут ничего не должен.
— Вот это хорошая фраза, — сказала она. — Жаль, вы говорите её не тем людям.
Я застыл у двери. Вот в этом и была проблема с такими фразами. Они как маленькие камни в ботинке: вроде можно идти, но уже не так уверенно.
— Что это значит?
— Вы годами говорите «я никому ничего не должен» тем, кто просит не вашу жизнь, а ваше присутствие. Дочери. Сестре. Бывшей жене, когда она просит не денег, а не исчезать. Но людям, которым вы действительно ничего не должны — чужим проектам, мёртвым ожиданиям отца, внутреннему судье, который говорит голосом вашего детства, — им вы платите исправно. Каждый день. Без просрочек.
В комнате стало очень тихо. Даже чайник, кажется, перестал остывать. Я медленно сел обратно. Не потому, что она победила. Просто ноги вдруг решили не участвовать в моей гордости.
— Вы говорите как человек, который слишком давно сидит в архиве, — сказал я.
— Я и есть человек, который слишком давно сидит в архиве.
— И вам это нравится?
Нина Павловна посмотрела на свою кружку «Не сегодня», потом на шкафы, потом на меня.
— Нет.
Вот тут она впервые стала не функцией. Не «строгая женщина из странного отдела». А человеком. Просто человеком, который каждый день открывает чужие папки и, возможно, свою держит где-то в отдельном ящике, под ключом, потому что чужие жизни легче раскладывать по алфавиту, чем собственную по смыслу.
— Тогда почему вы здесь?
Сева тихо сказал:
— Не надо.
Нина Павловна подняла на него глаза.
— Надо.
Она помолчала, потерла большим пальцем край папки, будто проверяла, не режет ли бумага.
— У меня был сын, — сказала она. — Коля. Он всю жизнь собирался уехать. Не в смысле сбежать. Просто хотел стать режиссёром. Снимал что-то на старую камеру, таскал её везде, даже в магазин. Мы тогда жили в городе, где режиссёр — это был не человек, а способ не иметь нормальной профессии. Муж говорил: «Пусть лучше в техникум». Я говорила: «Сначала поступи куда-нибудь нормальное, а потом будешь снимать своё кино». Очень разумно говорила. Очень взросло. Очень по-матерински, если под материнством понимать тихое убийство всего живого из любви.
Она говорила спокойно. Слишком спокойно. Такое спокойствие бывает после того, как человек уже много лет кричит внутри и устал.
— Он устроился на работу. В сервис. Чинил телефоны. Камеру продал. Сказал: «Потом куплю лучше». Потом пошла ипотека. Потом жена. Потом ребёнок. Потом развод. Потом давление. Потом однажды он сидел у меня на кухне, ел борщ и сказал: «Мам, я всё думаю, надо бы опять начать снимать». Я сказала: «Конечно, сынок, начнёшь. Сейчас бы только с алиментами разобраться». Он кивнул. Через три месяца его сбила машина. Пьяный водитель. Камеры у него не было. Фильма не было. Было два телефона, которые он не успел отдать клиентам, и записка на холодильнике: «С понедельника без сигарет».
Она замолчала. Сева смотрел куда-то в сторону. Я понял, что он слышит эту историю не впервые, но всё равно не умеет правильно ставить лицо. Я тоже не умел. Любая правильная реакция казалась оскорбительной. «Сочувствую» — мало. «Это ужасно» — банально. «Вы не виноваты» — слишком дешёвая индульгенция, которую я не имел права раздавать, потому что сам ждал такую же.
— Простите, — сказал я.
— Вот, — сказала она. — Вы тоже не знаете, куда положить чужую боль.
Маринина фраза. Или не Маринина. Может, все люди, которые слишком много тащили, в какой-то момент говорили одними и теми же словами.
— И вы поэтому работаете здесь? — спросил я.
— Я поэтому знаю, что «потом» — не безобидное слово.
Она раскрыла мою папку на другой странице и повернула ко мне.
— Ваш рейс задержан, Илья Андреевич. Но не потому, что аэропорт против вас. А потому, что вы слишком много лет пытались улететь не туда с багажом, который даже не весь ваш.
— Мне нужно к отцу.
— Нужно.
— Тогда зачем всё это?
— Потому что вы летите к нему как мальчик, который всё ещё хочет получить оценку. А не как взрослый человек, который может сказать правду и не умереть от того, что его не похвалили.
Я хотел ответить, но горло сжалось. Смешно. Сорок лет, щетина, ипотечные хвосты, развод, дочь, отец в больнице, а внутри всё ещё сидит шестнадцатилетний дебил с рассказом в руках и ждёт, что большой мужчина за столом скажет: «Неплохо». Не «люблю». Нет. Слишком роскошно. Хотя бы «неплохо». Вот насколько дёшево иногда продаётся человеческая свобода.
— Он никогда не скажет, — сказал я.
— Возможно.
— Тогда зачем лететь?
— Потому что вы можете сказать.
— А если не успею?
Нина Павловна закрыла папку. На её лице не было ответа. И это было страшнее всего.
— Тогда начнётся вторая часть, — сказала она.
— Какая?
— Что делать, если ты уже не успел.
Я отвернулся. За мутным стеклом двери кто-то прошёл по коридору. Тень на секунду закрыла свет и исчезла. Время на телефоне всё ещё было 20:17.
— Вы можете вернуть связь? — спросил я.
— Скоро.
— Мне надо узнать, что с отцом.
— Знаю.
— Нет, вы не знаете.
— Знаю, — сказала она. — Но не так, как вам хочется.
Я ударил ладонью по столу. Не сильно, но достаточно, чтобы чай в кружке дрогнул.
— Хватит. Не надо говорить со мной как с делом в архиве. Это мой отец. Да, он был холодным. Да, он был мудаком. Да, я на него злюсь. Но он живой. Пока живой. И я не хочу сидеть в вашей пыльной дыре и обсуждать свои ежедневники, когда он там может сейчас умереть.
Нина Павловна не вздрогнула.
— Вот теперь похоже на правду.
— Да пошли вы.
— И это тоже.