Читать «Аэропорт отложенной жизни» — Алексей Корнелюк онлайн
Страница 5 из 13
— Когда оно будет?
Сева пожал плечами.
— В понедельник.
Я посмотрел на коридор. Узкий, плохо освещённый, с серой дверью в конце. На двери не было ничего, кроме маленькой потёртой таблички: «О.О.П.». Почему-то от этих трёх букв мне стало холодно.
— Что там? — спросил я.
Сева достал сигарету из-за уха, повертел в пальцах, но не закурил.
— Отдел отложенных понедельников.
Я засмеялся. Хотел громко и презрительно, но вышло тихо.
— Вы совсем больные?
— Конечно, — сказал Сева. — Здоровые люди в аэропортах не работают. Они просто иногда здесь застревают.
Я посмотрел на телефон. От Лены сообщений не было. От Сони тоже. Время: 20:03. До новой посадки ещё три часа. До отца — вся жизнь, которая вдруг стала очень короткой. Я мог развернуться. Купить кофе. Найти бар. Позвонить сестре. Написать бывшей жене какую-нибудь правильную фразу. Сидеть у гейта, которого нет, и ждать, пока обычный мир снова станет обычным. Но обычный мир уже достаточно долго делал вид, что со мной всё нормально. Я взял чемодан и пошёл к серой двери. За спиной аэропорт шумел, ел, объявлял, продавал, задерживал, извинялся. Впереди пахло пылью, мокрым бетоном и чем-то старым — как в кладовке, где годами хранят вещи, которые никто не решается выбросить. Перед самой дверью телефон завибрировал. Сообщение от Сони.
«Ладно. Напиши».
Два слова. Не прощение. Не любовь. Не спасение. Но посадочный талон иногда выглядит именно так.
Глава 2. Отдел отложенных понедельников
Дверь с табличкой «О.О.П.» открылась не сразу. Сначала она просто стояла передо мной, серая, глухая, облупленная по краям, как лицо человека, который когда-то собирался стать добрым, но потом устроился на госслужбу. Я нажал ручку. Ручка не поддалась. Нажал ещё раз. За спиной аэропорт жил своей нормальной жизнью: кто-то тащил ребёнка к туалету, кто-то смеялся в телефон, кто-то ссорился из-за посадки, кто-то покупал круассан, в котором было больше воздуха, чем теста, и, возможно, больше смысла, чем в моей биографии. Всё было как обычно. Только я стоял перед служебной дверью, которой на карте аэропорта не существовало, и пытался попасть в место с названием, похожим на диагноз.
— Не так, — сказал Сева.
Он стоял рядом, засунув руки в карманы жилета. У него был вид человека, который даже собственную смерть встретит фразой: «А, ну это вы».
— А как? — спросил я.
— Не ручку давить надо. Надо признать.
— Что признать?
— Что вы пришли не случайно.
— Сева, у меня отец умирает, рейс задержали, я не спал нормально уже дней десять, у меня в крови кофе, вина и дешёвый сарказм. Я могу признать только то, что мне срочно нужен психиатр или бар.
— Бар позже. Психиатр в отпуске. Признавайте.
Я посмотрел на него. Он не улыбался. Из-за этого вся сцена становилась ещё хуже. Когда человек несёт бред с серьёзным лицом, есть только два варианта: либо он идиот, либо ты действительно попал туда, где нормальная логика сняла ботинки и ушла курить.
— Ладно, — сказал я. — Я пришёл не случайно.
Дверь щёлкнула. Я ненавижу, когда жизнь так дешёво пользуется спецэффектами. Можно было бы хоть светом мигнуть, музыку дать, запах серы, голос сверху: «Илья Ветров, добро пожаловать в административную часть вашей внутренней помойки». Но нет. Просто щелчок старого замка. Будничный, почти бухгалтерский. Как будто в аду тоже экономят на драматургии.
— Проходите, — сказал Сева.
— А вы?
— Я уже проходил.
— Звучит неутешительно.
— Всё, что звучит честно, редко утешает.
Я толкнул дверь и вошёл. Коридор за ней был длинным, низким и пах пылью, мокрым бетоном, старой бумагой и дешёвым растворимым кофе. Светили лампы дневного света, но не полностью, а как-то через силу, будто электричество тоже тут работало по договору самозанятости. По стенам тянулись металлические шкафы. На полу стояли коробки с надписями маркером: «несделанные звонки», «начать бегать», «английский с понедельника», «ответить честно», «разобрать фото», «поговорить с матерью», «не покупать больше блокноты». Последняя коробка была огромной и явно переполненной. Из неё торчали ежедневники, мотивационные планеры, обложки с золотыми надписями «Мой лучший год», «Стань собой», «План победителя». Некоторые были ещё в плёнке. Самый честный вид человеческой надежды — нераспакованный.
— Это что, склад чужого самообмана? — спросил я.
— Почти, — сказал Сева за спиной. Он всё-таки вошёл. — Отдел отложенных понедельников.
— Вы понимаете, что это звучит как название телеграм-канала для людей после развода?
— У нас был такой отдел. Закрыли. Слишком много входящих.
Мы шли по коридору. Чемодан катился за мной, нервно постукивая колёсиками по стыкам плитки. Я вдруг почувствовал, что катить его здесь как-то неловко. Как будто пришёл на исповедь с ручной кладью и термосом. В коридоре висели старые аэропортовые табло, но вместо городов на них были слова: «позже», «когда станет легче», «после отпуска», «после Нового года», «после проекта», «когда похудею», «когда разберусь», «когда будет настроение», «когда перестану быть таким».
Напротив каждого слова мигал один и тот же статус: «ОТЛОЖЕН».
— Красиво у вас, — сказал я. — Очень располагает к суициду.
— Не надо драматизировать.
— Я не драматизирую. Я оформляю впечатления.
— Вот именно.
Он остановился у двери с мутным стеклом. На стекле было написано: «Приём физических лиц, утративших доверие к понедельнику». Под этим кто-то шариковой ручкой дописал: «и к себе». Почерк был знакомый. У меня неприятно кольнуло под рёбрами, но я не успел понять почему. Сева постучал. Изнутри раздался женский голос:
— Если вы опять с тем мужчиной, который кричит, что он просто хотел начать новую жизнь после командировки, пусть идёт к психологу. У меня обед.
— Я с новым, — сказал Сева.
— Они все новые первые три дня.
Сева открыл дверь. Комната была похожа на советскую бухгалтерию, которую кто-то поставил в аэропорту и забыл отменить после распада империи. Столы, металлические шкафы, картотеки, стопки папок, чайник, календарь с котёнком за какой-то неизвестный год, вентилятор, который не работал, но создавал атмосферу усталого сопротивления. За главным столом сидела женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой, острым носом и глазами, в которых можно было утопить любую мотивационную цитату. На ней был серый кардиган, на столе — кружка с надписью «Не сегодня». Очень подходящий артефакт.
— Ветров Илья Андреевич? — спросила она.
Я посмотрел на Севу.
— Вы меня заранее записали?
— Вы сами себя записали, — сказала женщина, не поднимая глаз. — Много раз. Просто обычно не доходили.
— А вы кто?
— Нина Павловна.
— Очень приятно. Я Илья, мне сорок, у меня начинает ехать крыша.
— Крыша тут ни при чём. Крыша у вас как раз держится. Слишком крепко. Из-за этого всё остальное сгнило.
Я открыл рот, чтобы ответить, но почему-то закрыл. Нина Павловна была из тех людей, на которых хамство не действует. Не потому, что они добрые. А потому, что они давно поняли: чужое хамство — это шум неисправного холодильника. Неприятно, но не причина менять жизнь.
— Садитесь, — сказала она.
— Я вообще-то должен лететь.
— Все должны.
— У меня отец умирает.
Нина Павловна наконец подняла глаза. В них не было сочувствия, и это оказалось странно приятно. Сочувствие сейчас бы меня добило. Я не хотел, чтобы ещё один человек надел на лицо выражение «бедный мальчик сорока лет, не успел поговорить с папой». Нина Павловна смотрела иначе: как врач на снимок, где всё плохо, но хотя бы видно.
— Тогда тем более садитесь, — сказала она. — Умирающие отцы имеют мерзкую привычку доставать из людей то, что те годами прятали под ковёр.
— Мой отец доставал из меня в основном раздражение.
— Раздражение — это упаковка. Удобная, дешёвая, продаётся в любом киоске. Что внутри?
— Слушайте, я не на сеанс пришёл.
— Разумеется. На сеанс люди записываются. А сюда попадают.
— И чем вы тут занимаетесь?
— Ведём учёт.
— Чего?
— Жизней, которые граждане регулярно откладывают под видом разумных причин.
Сева усмехнулся и присел на край шкафа. Нина Павловна бросила на него взгляд.
— Севастьян, ноги.
— Они чистые.
— Это не делает шкаф табуретом.
Он послушно убрал ноги. Я вдруг заметил, что она обращалась с ним не как с сотрудником, а как с племянником, который давно вырос, но всё ещё иногда ест прямо из кастрюли.
— Он у вас работает? — спросил я.
— Он у нас задержался, — сказала она.
— Как рейс?
— Хуже. Рейс хотя бы иногда улетает.
Сева отвернулся к окну, которого не было. На стене висела картинка с морем, приколотая кнопками. Вот вам окно. Ламинированное, без сквозняка. Нина Павловна открыла нижний ящик стола и достала папку. Толстую. Синюю. На корешке было написано: «Ветров И.А.». Почерк тот же. Тот самый, которым на двери было дописано «и к себе».
— Откуда это? — спросил я.
— Из вас.
— Не надо так говорить.
— Почему?
— Звучит как дешёвая эзотерика.
— Тогда скажу по-деловому. Здесь хранятся ваши заявления на изменение жизни, которые были приняты, зарегистрированы и не исполнены по причине хронического саботажа, страха, лени, стыда, глупости, усталости, семейных сценариев и общей человеческой убогости. Так лучше?
— Значительно. Почти родная речь.
Она положила папку передо мной. Я не хотел её открывать. Правда. Я много чего в жизни открывал зря: рабочие чаты ночью, бутылку после фразы «одну», рот перед человеком, которого надо было просто обнять, переписку бывшей жены после развода, банковское приложение после аванса. Но эту папку открывать не хотелось особенно. Бумага всегда страшнее экрана. Экран можно заблокировать. Бумага лежит и ждёт, как обиженная память.
— Открывайте, — сказала Нина Павловна.
— Вы все тут любите командовать?
— Нет. Просто вы сами давно перестали собой управлять. Кто-то должен временно подержать руль.
— Не надо делать вид, что вы обо мне что-то знаете.
Она откинулась на спинку стула.
— Илья Андреевич, вы за последние семь лет покупали пять ежедневников, три курса по продуктивности, два абонемента в спортзал, один коврик для йоги, который до сих пор лежит под кроватью в заводской скрутке, приложение для медитации на год, которое открыли четыре раза, и книгу «Как перестать откладывать жизнь», которую отложили после второй главы. Вы тринадцать раз обещали дочери проводить с ней воскресенье без телефона. Девять раз отменяли встречу с отцом, формулируя это как «пока не готов». Семнадцать раз начинали роман. Один раз почти дописали главу, в которой герой говорит отцу всё, что вы не сказали своему, но удалили её утром, потому что показалось «слишком сопливо». Продолжать?
Я сидел молча. Сева смотрел в пол. Не с жалостью. Скорее, с узнаваемым отвращением. Так смотрят люди, которые уже видели в этом отделе собственную папку и теперь не имеют роскоши смеяться над чужими.
— Вы залезли в мой телефон? — спросил я.
— Нет.
— В почту?
— Нет.
— Тогда откуда?