Я делаю глоток воды и оборачиваюсь. Вижу в ее руках коробку с орхидеями, и чувствую, как вода застревает в горле.
Пытаюсь хватать воздух, но только открываю и закрываю рот, не в состоянии насытиться кислородом.
Алина быстро ставит букет на банкетку в изножье кровати и подбегает ко мне.
- Поперхнулись? Давайте я… Простите… - Она легонько хлопает меня по спине, а я прокашливаюсь и показываю ей, что уже в порядке. - Все?
Киваю, и она шумно выдыхает.
- Спасибо, - сиплю и вытираю салфеткой выступившие слезы. Кошусь на букет. - От кого он?
- Не знаю. Только что привез курьер, сказал для Иванны Никитиной.
- Оставь меня.
- Э-э-э… ладно. Конечно. Там в цветах еще коробочка.
- Оставь меня, Алина, - повторяю просьбу тверже.
Она молча разворачивается и выбегает из комнаты, закрыв за собой дверь. Я пялюсь на букет. С этого ракурса вижу только верхушки орхидей, но мне и этого достаточно.
Сердце заходится, когда я встаю и на негнущихся ногах, шурша подолом длинного халата, иду к банкетке.
Орхидеи…
Эти цветы мне дарил только он.
Я искренне надеюсь, что это какое-то чертово совпадение, и кто-то узнал, что я люблю их. Или просто попал пальцем в небо. Потому что если нет…
Чувствую, как внутри зреет истерика, и я бросаюсь к цветам. Откидываю в сторону бархатную коробочку и роюсь в цветах в поисках карточки, но ее, черт подери, нет!
Взгляд падает на коробочку. Аккуратно беру ее. Нажимаю на крохотную кнопку. Крышка щелкает, и я поднимаю ее. Удерживая коробочку одной рукой, второй накрываю рот и в ужасе пялюсь на содержимое.
Глава 2
На черном ложементе брошь. Маленькая. Золотая. Усыпанная желтыми и черными бриллиантами. Не вычурная вещица, но со вкусом и очень дорогая.
Пчелка…
Внутренности переворачиваются, а потом их стягивает таким узлом, что становится тяжело дышать.
Мне кажется, грохот крови в ушах заглушает все остальные звуки. Как будто в одно мгновение дом превратился в какой-то склеп, в который даже не заглядывают люди.
Я смотрю на эту брошь, не моргая. Челюсти крепко сжаты практически до хруста зубов. Дышу часто и поверхностно, фактически находясь на грани обморока, а пальцы сжимают коробочку до побеления костяшек.
Не может быть…
Он не мог.
Он исчез. Умер. Я точно знаю, что умер! Отец сказал. Предлагал даже посмотреть фотографии его трупа.
Я ненавидела его пять лет. За то, что ушел. За то, что умер и заставил меня умереть вместе с ним. Ту девочку, - пчелку, - я похоронила сразу после новости о его смерти. И поклялась себе ненавидеть его до конца моих дней.
Откуда тогда эта брошь? Кто прислал мне ее? Кто отважился?
Я ведь узнаю, кто. И если это какая-то манипуляция, клянусь, этот человек будет прощаться со своей жизнью долго и мучительно.
- Иванна? - слышу от двери голос мужа. Резко захлопываю коробочку и стреляю взглядом в стоящего в дверях Романа.
- Я просила не входить ко мне без стука, - цежу дрожащим от напряжения голосом.
- А я много раз говорил тебе, что это чушь. Мы муж и жена, и я имею право входить в твою спальню, когда захочу.
- Про личные границы слышал? Спроси у своего психотерапевта, - выплевываю, словно проклятие.
- У меня нет психотерапевта.
- Может, пора обзавестись?
- Что такое? Ты была в нормальном настроении. Выпила уже, что ли?
Я снова сжимаю челюсти, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не послать своего мужа.
- Зачем ты пришел?
- От кого цветы?
- Не знаю, без карточки.
- Мои, смотрю, ты отправила в гостиную, а эти принесла в спальню.
- Ревнуешь? - усмехаюсь, даже не скрывая своего злорадства. - Твой букет пахнет слишком интенсивно, от него будет голова болеть.
- А этот?
- Ром, зачем ты пришел?
- Напомнить тебе, что через час мы выезжаем.
- Я помню. Это все?
- Все, - после некоторой паузы отвечает он.
Я молча жду, пока он уйдет. Роман еще раз окидывает взглядом мою спальню и наконец выходит, а я оседаю на банкетку с тяжелым вздохом. Еще раз открываю коробочку и глазею на пчелку. Изо всех сил сдерживаю внутреннюю истерику.
Не буду плакать из-за него! Больше никогда!
Захлопнув крышку, прячу коробочку в самый дальний угол своего туалетного столика, в ящик с украшениями. Потом сажусь наносить макияж. Как бы ни старалась держать себя в руках, они дрожат, и мне приходится краситься с особой тщательностью.
Ничто не выбивает меня из колеи уже давно. Я умею прятать чувства, не показывать их даже себе. Но это… слишком неожиданно. Как будто поцелуй из прошлого. В самое сердце, которое уже давно очерствело и закрылось для любых чувств.
Одеваюсь, критически оглядывая себя в зеркале в полный рост. Ищу недостатки и изъяны или, проще говоря, пытаюсь смотреть на себя глазами моей матери. Той точно найдется, что сказать по поводу моего внешнего вида, как бы я ни вылизывала себя все утро.
Мне не удается скрыть какой-то безумный блеск в глазах. И испуг. Да, мне страшно, потому что я ни черта не понимаю, что происходит! И не знаю, у кого спросить. Курьер принес цветы и свалил. А мне теперь гадай, от кого они. Может, разыскать курьера и выяснить? Нет, глупости какие. Не стану я этого делать.
На обед мы приезжаем в элитный загородный клуб, из которого моя мать почти не вылезает. Я бы сейчас с бо?льшим удовольствием поиграла в теннис или поплавала в бассейне, чем смотреть на натянутую улыбку родившей меня женщины. После последней пластической операции я вообще удивляюсь, как у нее открывается рот.
- Моя малышка, - елейным голосом тянет она так, чтобы слышали окружающие и думали, будто в нашей семье тишь да благодать.
Я принимаю поздравления от родителей как полагается - с улыбкой и видом, будто безмерно счастлива, что они портят своим присутствием мой очередной день рождения.
А я ведь просила Рому уехать на это время куда-нибудь на острова. Даже подумала, если согласится, можно с мужем и сексом заняться. И, возможно, попробовать как-то найти общий язык. Но он наотрез отказался.
- Я же не скажу твоему отцу, что мы решили прокатить их в такой праздник. Не забывай, это не только твой день, но и день твоих родителей. В этот день родилась их единственная дочь, - ответил он мне тогда.
А мне хотелось выть и крушить все вокруг. Потому что это мой гребаный день! И я хочу хотя бы раз в своей гребаной жизни провести его так, как хочется только мне!
Но я, конечно, не стала устраивать истерику. Иванна Никитина не истерит. Она скромно улыбается и отвечает что-нибудь в стиле: “Конечно, ты прав, дорогой”. Хоть мысленно разбивает голову дорогого чем-нибудь тяжелым.
За обедом я внимательно наблюдаю за отцом. Мама, конечно, сто раз перетягивает все внимание на себя. Рассказывает, как она мучилась и страдала, рожая меня. Какими ужасными были схватки, и как ей потом приходилось делать лазерную шлифовку, чтобы убрать растяжки на животе.
В мой день рождения у нас всегда мама именинница. Я вообще не понимаю, зачем им тут я. Все равно все дарят подарки и маме, потому что она же рожала в муках, а все, что сделала я в этот день, - соизволила появиться на свет. Сущий пустяк. Так что я даже не пытаюсь бороться за всеобщее внимание. Пусть свет всех софитов остается направлен на нее, а я буду потихоньку пить свое шампанское, улыбаться и кивать, где нужно.
Просто пережить этот день, и все. Большего от меня не требуется.
Но за папой я все еще наблюдаю. Пытаюсь заметить хоть малейшие изменения в его поведении, но… ничего. Он расслаблен, как обычно. Смеется и шутит. Когда мама начинает погружаться в воспоминания, отец рассматривает задницы окружающих нас женщин или проверяет биржевые сводки в телефоне. Для него мамина речь всегда как фоновый шум. Он даже не вникает в суть.
- Пап? - зову его, когда мама пускается в очередное путешествие по лабиринтам памяти. Он поднимает взгляд от своего телефона. - Как у тебя дела? Как бизнес?
Его бровь вопросительно изгибается.
- Почему ты спрашиваешь?
- Ты просто постоянно смотришь в телефон. Я подумала, что, возможно, какие-то проблемы.
- Нет, все нормально. Как обычно.
Я киваю, и тут мама снова дергает меня.
- Иванна, ты не слушаешь.
- Прости, мам, я… мне нужно припудрить носик.
Встав, беру свой клатч и ухожу в сторону уборных. По пути здороваюсь со знакомыми, принимаю поздравления от некоторых из них. Дохожу до коридора с уборными, когда меня окликает сотрудница клуба.
- Иванна Павловна, вам передали, - она вручает мне бархатную коробочку, и сердце пропускает удар. Я впиваюсь взглядом в девушку.
- Кто передал? - спрашиваю подрагивающим голосом.
- Не знаю, - она пожимает плечами. - Полчаса назад курьер привез и попросил передать вам лично в руки без свидетелей. Я ждала, пока вы встанете из-за стола.
После моего кивка она уходит, а я быстро захожу в уборную и закрываюсь. Приваливаюсь спиной к двери и дрожащими пальцами открываю коробочку. Дыхание застревает в горле, когда я вижу на черном ложементе подвеску.
В виде чертовой пчелки!
Глава 3
Обед я досиживаю, словно в какой-то прострации. К счастью, мама никому не уступает пальму первенства за столом. Методично накидываясь своим любимым шампанским, она продолжает разглагольствовать на тему, как тяжело было рожать, а потом и воспитывать меня.
По словам мамы, я росла крайне трудным ребенком, за которым нужен был глаз да глаз.
А я помню другое детство. Маму, которой всегда было не до меня. Отца, который едва ли помнил о моем существовании. И их постоянных скандалах. Он кричал и, хлопая дверью, уезжал к любовницам, а она глотала слезы с привкусом виски и запиралась в своей комнате.
Я была трудным ребенком? Да я сидела в своей комнате и боялась из нее выйти, чтобы не нарваться на очередной скандал родителей. Читала книги и мечтала поскорее вырасти, чтобы свалить из этого дурдома.
Все изменилось в тот день, когда у отца появился новый охранник. Молодой, дерзкий, сильный, наглый. Мне тогда было восемнадцать, и я влюбилась, как кошка. В нем видела свое спасение. Считала, что он может защитить и забрать меня.
Тогда я еще не понимала, что он вовсе не водитель и не охранник, а папа не совсем честный бизнесмен. Это все мне казалось второстепенным. Я была готова жить где угодно и как угодно, только бы вырваться из золотой клетки, в которой меня заперли и заварили дверцу, чтобы я не могла уйти.
А мама научилась манипулировать мной. Крутить, как цыган солнцем. Меня бесили ее перепады настроения и вечно исходящий от нее запах алкоголя. Но я не могла бросить ее. Не могла не реагировать на ее истерики, которые с каждым разом становились все громче и настойчивее.
Мне в юном возрасте приходилось выслушивать об отсутствии у них с отцом сексуальной жизни, о том, как он ее обижает, о том, что он чуть ли не всем обязан ей, потому что построил свою империю на деньгах моего деда по материнской линии.
И теперь эта женщина говорит, что я была трудным ребенком. В мой день рождения, да. Вот поэтому я люто ненавижу этот чертов праздник.
Вдруг меня прошивает догадкой.
Я каждый год получаю в этот день букеты от знакомых. И всегда среди них был один без открытки. Просто букет, который всегда оказывался самым изысканным и красивым. Его я и оставляла в своей спальне, а остальные отсылала расставить по дому. Меня даже в жар бросает от этой догадки.
Но ведь это всегда были какие угодно цветы, но точно не орхидеи. И подарков к ним не прилагалось. Что изменилось в этом году? Почему я получила чертовы орхидеи и эти украшения, которые уже люто ненавижу?!
- Думаю, нам пора, - слышу заветную фразу от моего мужа. - Нужно освежиться перед приемом.
- Нам тоже не помешало бы, - говорит папа, кивая официанту, что мы уходим. Никаких счетов никто оплачивать не будет, стоимость обеда просто снимут с депозитного счета отца в этом клубе. - Люда, подъем, - чуть грубовато говорит он.
- Ох, - вздыхает мама, поднимаясь, пока мой муж отодвигает для нее стул. - Иванна, только не надевай платье какого-нибудь скучного цвета, - кривится она. - Ты должна достойно представлять семью Авдеевых.
- Мама, я уже пять лет как Никитина, - напоминаю ей, а Рома берет меня за руку и слегка сжимает ее, видимо, намекая, чтобы я помалкивала.
Я по привычке затыкаюсь, хотя все внутри меня протестует такому поведению. Но не стану же я, в конце концов, закатывать истерику прямо в элитном клубе. Да и после него я буду молчать. Потому что нет никаких шансов что-то доказать матери-алкоголичке, сколько бы денег ни было у семьи.
