Я оказалась в коридоре.
— Харджес!
Крик вырвался сам собой, но звука почти не было. Только вибрация в воздухе.
Дворецкий сидел возле стены в кресле для гостей. Сгорбившись. Голова опущена. Он выглядел старше, чем обычно. Плечи дрожали.
Я бросилась к старому дворецкому.
— Харджес! Слава богам! Позовите Ильмаара! Я здесь! Посмотрите на меня!
Ничего.
Харджес смотрел сквозь меня. Его взгляд был расфокусирован, уставлен в одну точку на паркете. Словно меня не существовало.
Я опустилась перед ним на колени и отчаянно замахала руками перед его лицом.
— Харджес!
Тишина. Только тихое, ровное дыхание старика. “А что, если это правда?” — внезапно произнёс он, повернувшись к дверям моей комнаты. — “Что, если старые артефакты лгут?”
Где-то внизу, на лестнице, хлопнула дверь. Послышались шаги. Тяжёлые, ленивые. Я поспешила туда, не чувствуя пола. Я словно парила в воздухе, как это бывает в некоторых снах. Стоило лишь слегка оттолкнуться ногой от пола, как ты зависаешь в воздухе и, вместо того чтобы упасть, медленно опускаешься вниз.
Два лакея поднимались наверх. Они несли поднос с пустыми бокалами.
— Говорят, в Нижнем городе пожар, — произнёс один, зевая. — Столицу чуть не спалили.
— Опять ремесленники бунтуют? — второй фыркнул.
— Да нет. Какая-то сумасшедшая девка!
Я замерла. Слова повисли в воздухе, цепляясь за моё сознание крючками.
— Та самая? Из трактира «У хромой лисы»?
— А я откуда знаю! Это ты там завсегдатай! Короче, она взяла и подожгла собственный дом. Из-за жениха, говорят. Бросил он её накануне свадьбы. Соседи её затравили. Из дома выйти не давали.
— Дура, — равнодушно заметил второй лакей. — Там полквартала едва не сгорело. Стража еле потушила.
— А её саму нашли?
— Нет пока. Либо сбежала, либо сгорела заживо. Кто ж разберёт там обугленные кости. Хотя, говорят, что она-то как раз и выжила. Валяется в дешёвой больничке. Короче, помрёт со дня на день!
Они прошли мимо. Я проводила их взглядом. В груди, где должно было биться сердце, что-то неприятно ёкнуло.
Вспышка воспоминаний заставила меня замереть. Жар раскалённого асфальта. Запах бензина и палёной резины. Гул города, который вдруг оборвался. Чужие голоса: «Скорую! Дышит? Нет, уже не дышит». Я помнила это.
Помнила так же ясно, как помнила запах ветивера на Ильмааре в день свадьбы. Две смерти. Две жизни, обрубленные в одну секунду. И между ними — одна неразрывная нить, которую я теперь видела только в виде холодной ряби в воздухе.
Я услышала крики слуг: «Карета! Хозяин приехал!». Все вдруг забегали, заволновались. Где-то далеко что-то громыхнуло.
Глава 18
Я бросилась к лестнице. Не бежала. Падала вниз, подчиняясь гравитации, которой больше не существовало. Ступени проходили сквозь меня, но я чувствовала их холод, чувствовала вибрацию камня.
Он вернулся.
Я вылетела на улицу, чувствуя, как дождь проходит сквозь меня. Капли просто разбивались о землю, а я лишь чувствовала холодное покалывание на том месте, где они должны были коснуться кожи. Что это? Остаточное чувство? Или природа призрака?
Тяжёлые ворота особняка громыхнули. Раздался грохот колёс по мокрой брусчатке. Ржание лошадей, фыркающих в ночную сырость.
Знакомая карета подъезжала к дому.
Ильмаар вышел первым. Дождь стекал с его плаща тяжёлыми каплями. Он пах озоном, мокрой кожей и тем самым ветивером, который теперь казался мне запахом погребальной процессии. Его лицо было каменным. Идеально ровным. Но я видела, как напряжена линия его челюсти, как пальцы в чёрных перчатках неестественно сильно сжимают дверцу кареты.
Я шагнула к нему. Протянула руки.
— Ильмаар. Посмотри на меня. Пожалуйста.
Он даже не обернулся.
Его плечо коснулось моего призрачного тела, и по мне пробежал ток. Не боль. Ощущение, будто меня вывернули наизнанку. Я отшатнулась и замерла. Только эхо дождя и далекого грома отразилось от стен притихшего поместья.
И тут я увидела в карете женщину.
Сначала я ее не узнала, а потом память вернула мне тот день, когда среди всех невест выбрали меня. Я помню ее. Она стояла в стороне вместе с противным болтливым дядей.
Сейчас она подалась вперед. Её светло-голубое платье промокло у подола, волосы сбились мокрыми прядями у висков.
Ламонт Эльтар сидел в глубине кареты, в самом полумраке. Его глаза блестели в полутьме, как у старой лисицы, учуявшей падаль.
Ильмаар машинально протянул Мирелле руку. Её пальцы легли на его ладонь. Светло-голубые перчатки Миреллы. Тёмная кожа перчаток Ильмаара. Контраст, который резал глаза.
— Благодарю вас, милорд, — улыбнулся Ламонт, стряхивая капли с плаща. — Вы спасли нас от весьма унизительной прогулки по лужам. И благодарю вас за танец с моей племянницей. Вы оказали огромную услугу.
Я смотрела только на их руки. На то, как муж не отдёрнулся. Как его пальцы сомкнулись вокруг её ладони с той же властной мягкостью, с какой он когда-то надевал мне браслет. Внутри не закипала ревность. Закипала паника. Осознание, что мир уже изменился. Что я умерла, а жизнь вокруг продолжается с тем же упрямым упорством…
Мои губы задрожали от подступающих слез. Мир словно не заметил моей смерти. Он продолжает жить так же, как и жил. Меня словно вычеркнули со страниц этой книги жизни, словно я ничего и не значила.
— Знаете, — продолжил Ламонт, не сводя с герцога цепкого взгляда, — жизнь бывает удивительно жестока к тем, кто путает терпение с мудростью.
Мирелла чуть дрогнула, повернувшись в глубь кареты.
— Дядя…
— Что я? Я лишь констатирую. — Старик вздохнул, и в его голосе прозвучала фальшивая старческая мягкость. — Бывают женщины, которые любят один раз. И навсегда. Как моя племянница.
Глава 19
Мирелла опустила глаза. Её ресницы дрожали.
— Дядя, умоляю.
— А что такого? Правда должна звучать. — Ламонт похлопал её по руке, и в этом жесте было больше расчёта, чем нежности. — Она плакала несколько дней после вашего выбора, герцог. Но время — отличный лекарь. И рано или поздно человек понимает: некоторые иллюзии лучше отпустить. Чтобы не гнить заживо в собственных мыслях про измену.
Ильмаар молчал, но все еще держал руку Миреллы. Он не прощался, не поцеловал ее на прощение, а просто застыл в собственных мыслях.
— Вы слишком благородный человек, милорд. Но если женщина вам лжёт… — он сделал паузу, давая словам осесть, как пепел на бархат. — Может быть, проще разорвать цепь? Развод. Чистый лист. Без крови, без скандала. Без лжи.
Почему он не остановил его?
Почему не сказал, что я все еще его жена? Что я люблю его? Что это просто недоразумение?
Ламонт скрипнул сидением и придвинулся ближе. Его голос стал тише, интимнее, предназначенным только для ушей Гарзара.
Дождь стучал по стеклу дверцы. Фонари раскачивались на ветру, поскрипывая и подрагивая светом.
Мирелла резко подняла голову. Её глаза встретились с моими. Она не могла меня видеть. Но её взгляд скользнул сквозь пустоту, и я почувствовала, как внутри неё дрожит страх.
Я смотрела только на Ильмаара.
На линию его плеч. На сжатые кулаки в перчатках. На то, как он медленно, почти незаметно, выдохнул.
Сейчас.
Сейчас он рассмеётся. Возмутится. Скажет, что честь Гарзаров не терпит поспешных решений. Скажет, что я его жена. Скажет хоть слово.
— Как видите, в некоторых ситуациях развод — единственное верное решение! — заметил Ламонт, постукивая тростью. — Чтобы не быть рогоносцем!
Ильмаар молчал.
Слишком долго. Настолько долго, что тишина стала плотной, удушливой, как вода в лёгких.
— Возможно… — наконец произнёс он. Голос прозвучал ровно. Без дрожи. Без гнева. С той самой холодной усталостью, с которой он смахивал флаконы со столика. — Возможно, вы правы.
Мир не рухнул. Он просто выключился. Как погасшая свеча. Как остывший металл браслета. Как сознание тела, оставленного на полу в запертой комнате.
Я отступила назад. Мой призрак бросился в дом, не в силах слышать такие разговоры. Мое тело прошло сквозь дверь, и теперь я стояла в фойе герцогского особняка, среди живой роскоши и мёртвой тишины, и понимала: я больше не жена. Не женщина. Не Эрисалия.
Я стала тенью самой себя.
А самое страшное было не то, что я умерла.
А то, что я больше не была единственной женщиной в его мире.
Глава 20. Дракон
Ламонт не замолкал всю дорогу.
Сначала он болтал о сломанной оси, потом о погоде, потом о том, что столичные мостовые давно превратились в грязные ловушки, пока министры пируют и делят портфели.
Он говорил легко, с той расслабленной циничностью, которая бывает только у людей, давно потерявших что-то важное и научившихся носить эту потерю с гордостью. А все потому, что у них не было выбора.
Я слушал вполуха.
Карета мерно покачивалась, вгрызаясь колесами в размокшую брусчатку. Дождь хлестал по стеклам, размывая уличные фонари в длинные, дрожащие золотые шрамы. Мир за окном плавился, терял очертания, становился зыбким.
Как и всё сегодня.
Мирелла сидела напротив, прижавшись к углу сиденья. Руки сложены на коленях. Спина прямая. Взгляд опущен. Она почти не дышала, лишь изредка пыталась поймать взгляд дяди, чтобы остановить его. Бесполезно. Ламонта не могли остановить ни взгляды, ни обстоятельства. Он болтал с утомительным постоянством.
Я прижал пальцы к виску, жалея, что предоставил им карету. Благородство требовало не бросать в беде. К тому же, зная Ламонта, вряд ли кто-то еще согласиться ехать с ним домой.
— Годами цепляются за призраков, милорд, — пальцы Ламонта барабанили по черному ониксу трости. — За честь. За клятвы. За глупую веру, что завтра лед растает. Он не растает.
Я молчал. В горле стояла сухая горечь. “Да помолчи ты уже, Ламонт! Богами заклинаю!”, - бросил я на него короткий взгляд. Я пытался подготовиться к разговору с женой от которого зависело все. Наш брак, наше будущее, наши отношения.
— Моя покойная супруга, к примеру, лгала так воздушно, что я иногда аплодировал в уме. — Ламонт усмехнулся. — Если бы не был посмешищем столицы, возможно бы, делал бы это вслух.
— Дядя, — голос Миреллы прозвучал тихо, но твердо, как треск льда.
Я посмотрел на Миреллу с пониманием. Как она умудряется выдерживать дядю? Уму непостижимо. Мне даже стало ее жаль.
— Что? Я называю вещи своими именами. Иллюзии — роскошь для тех, у кого есть время умирать медленно! - продолжал Ламонт с философским вздохом.
Я отвернулся к стеклу.
Иллюзии.
Слово липло к языку, вызывая приступ тошноты. В памяти вспыхнуло лицо Эрисалии. Не то, что она показывала при дворе, с улыбкой и идеальной осанкой. А то, сегодняшнее.
Глава 21. Дракон
Точнее, наверное, уже вчерашнее.
Размазанная пудра, сбитое дыхание, пальцы, вцепившиеся в мой рукав, словно в последнюю опору. И этот свет. Багровый, безжалостный, как кровавая рана.
«Если ты сейчас уйдешь… я могу умереть».
Я сжал кулаки. Кожа на костяшках натянулась, стала белой.
Ложь.
Браслет не ошибался. Триста лет безупречной службы. Он видел ее насквозь. Слова ничто по сравнению с древней магией, которая веками берегла правду в доме Гарзар.
— Иногда, — Ламонт понизил голос, рассуждая скорее с самим собой, чем со мной, — неправильный выбор стоит слишком дорого. А верное решение всё это время сидит рядом. Молчит. Ждет. Не требует доказательств.
Мирелла резко вскинула голову. Щеки покрылись неестественным румянцем.
