Она не стала томно вздыхать, как прочие дебютантки. Лишь слегка, в знак благодарности, пожала мою руку и вошла в мой круг.
Я положил руку ей на талию. Ткань платья оказалась холодной и тонкой. Мы сделали первый шаг. Второй. Третий. Тело помнило геометрию танца. Но разум был за три мили отсюда. В запертой спальне. С женщиной, которая смотрела на меня так, будто правда была хуже смерти.
Фантомный жар всё ещё пульсировал на моей собственной коже, словно клеймо. Красный. Цвет предательства. Цвет догорающего угля. Я сжал челюсть так, что зубы заныли.
— Ваше сиятельство?
Робкий голос прорезал шум в голове. Я опустил взгляд. Мирелла смотрела на меня. Не с жалостью. С тихим, внимательным ожиданием.
— Простите, — произнёс я, возвращаясь в реальность, где кружил её в танце.
— Вам не за что извиняться, — тихо произнесла она.
Мирелла отвела глаза. Танец продолжался. Мы вращались, связанные приличием и ритмом.
Вокруг двор исполнял свою хореографию: приветливые улыбки, скользящие взгляды, шелест секретов, которые тут же пускались в оборот, как монеты.
Я чувствовал, что двигаюсь в воде. Густой, тяжелой, давящей.
— Я не знаю, что случилось, — произнесла Мирелла едва слышно, перекрывая звук скрипок. — И не буду спрашивать.
Кто-то неподалёку засмеялся слишком громко, слишком резко. Я посмотрел на неё. Она выдержала взгляд.
— Но если вам когда-нибудь захочется выговориться… Иногда тяжесть становится легче, когда её не несут в одиночку.
Я выдохнул. Звук вышел сухим, без единой искры тепла.
— Поверьте, это не тот случай.
Она кивнула. Сразу. Без уязвлённой гордости. Без дальнейших попыток копнуть глубже. Это обезоруживало. Заставило слова сорваться раньше, чем я успел загнать их обратно в клетку.
— Вы приняли мой выбор с удивительным спокойствием, — заметил я, ведя её в танце.
Она моргнула. На долю секунды маска дрогнула.
— Простите?
— Когда я женился, — произнёс я, глядя куда-то поверх её плеча на пёструю массу гостей.
Её взгляд скользнул вниз, в пространство между нами, словно она смутилась вопросом.
— А что мне оставалось? — В её голосе послышалась лёгкая усмешка.
— Многие на вашем месте возненавидели бы её, — произнёс я, чувствуя запах жасмина и чего-то травяного, исходящего от её волос и платья.
— За что? — С удивлением спросила Мирелла, поднимая на меня глаза.
Глава 15. Дракон
Честность в её голосе была осязаемой. Она ударила мне в грудь. Я посмотрел на неё по-настоящему.
— Она ничего у меня не забирала, — добавила Мирелла и вздохнула.
Повисла тишина. Музыка обернулась вокруг нас, как вторая кожа.
— Вы любили меня, — констатировал я. Не вопрос. Факт.
На её губах дрогнула печальная, почти прозрачная улыбка.
— Любовь не даёт права требовать человека себе.
Темп ускорился. Зал поплыл. И вдруг всё исчезло. Я снова стоял в той комнате. Запах раздавленной пудры и дождя. Пальцы Эрис впиваются в мой рукав. Дрожь в голосе, когда она прошептала: «Если ты сейчас уйдёшь…». Щелчок замка. Абсолютная, удушающая точка.
Моя рука непроизвольно сжалась. Я почувствовал это — знакомое давление под рёбрами, древнее, пробуждающееся. Жар, не имеющий ничего общего с духотой бального зала. Я выровнял дыхание. Загнал зверя обратно в темноту, снова оказываясь в центре зала.
Мирелла заметила мое отсутствие. Конечно, заметила.
— Герцог, — шепнула она.
Я встретился с ней взглядом.
— Что?
Она замялась, а потом произнесла, взвешивая каждое слово.
— Что бы ни случилось… Я обещаю, дядя ничего не узнает.
Из горла вырвался сухой, лишённый радости звук.
— Вы считаете его настолько невыносимым? — усмехнулся я, поглядывая на старого интригана, который с удовольствием беседовал с кем-то из нынешних министров.
На этот раз улыбнулась уже она. Едва заметно. По-настоящему.
— Я считаю его утомительно любопытным, — прошептала она, скрывая улыбку.
Мы сделали поворот. Паркет глухо отозвался под подошвами.
— Вы можете довериться мне, — добавила она так тихо, что слова почти растворились в звуках оркестра.
Я посмотрел поверх её плеча. На залитые дождём стёкла. На сотни свечей, стекающих воском на серебряные подсвечники. На своё отражение — бледное, застывшее, человек, вырезанный из льда и долга.
Она ждала. Но мне было нечего сказать. Потому что всё, чем я являлся, всё, чего я боялся, всё, к чему я теперь рвался, ждало меня дома, за тяжёлой дубовой дверью.
— Спасибо, Мирелла.
Музыка стихла. Последний аккорд повис в воздухе, затем растворился.
Мы остановились. Она склонила голову в безупречном поклоне.
Я отступил. Расстояние между нами вдруг превратилось в ущелье.
— О, благодарю вас! — подоспел Ламонт, расплываясь в улыбке, которую принес из чужого разговора. — Вы оказали нам неоценимую услугу! Надеюсь, что после этого танца от кавалеров у Миры отбоя не будет. Хотя, честно говоря, жених нынче пошел не тот. А я не хочу отдавать племянницу кому попало. К тому же она сама не рвется замуж. Но я думаю, что время лечит, так что есть шанс, что через годик-другой Мирелла станет чьей-то женой. Правда, такое честное сокровище, как она, не хочется отдавать кому попало!
Ламонт прокашлялся, словно опомнился, и тут же вздохнул.
— Так что у вас стряслось, герцог? — спросил он. — Может, наконец-то расскажете?
— Давайте так. Я молча жалуюсь, вы молча сочувствуете, — ответил я, глядя ему в глаза.
— Браво! Обожаю ваше чувство юмора, — заметил Ламонт. — Только тут один нюанс нарисовался. У нас карета сломалась. Мы еле доползли до бала. Считай, днищем по земле тащились. И я вот думаю, у кого бы позаимствовать карету! Тем более, что на улице такая непогода.
Глава 16
Я резко закрыла глаза, и мир качнулся, словно палуба корабля в шторм.
Первой мыслью было: «Я просто потеряла сознание! Мне чудится!».
Я почувствовала, как холод, словно зябкая вуаль, обнял мои плечи.
«Почему так холодно?», — пронеслась в голове мысль, а я поёжилась.
Холод был не зимним, не тем, что покалывает кожу иголками. Он был каким-то странным, внутренним. Пустым. Словно из меня выкачали всю кровь, заменив её ледяной водой.
Я снова открыла глаза. Взгляд упал на пол. На дорогой ковёр, который теперь почему-то казался серым и пыльным.
Я замерла, не в силах ничего вымолвить от ужаса.
Рядом с ножкой кровати, в луже пролитых духов и осколков стекла, лежала женщина.
Бледная. Неестественно бледная, словно восковая кукла. Она лежала неподвижно в одной тонкой сорочке. Её волосы слиплись от пота и слёз. Причёска растрёпалась, волосы расползлись змеями по ковру. Неподалёку валялось платье с распоротым корсетом и нож.
Несколько секунд я просто смотрела. Мозг отказывался собирать картинку в единое целое. Это была кукла? Манекен для примерки? Чья-то жестокая шутка?
Потом я медленно, с трудом, подняла руку. Коснулась собственной щеки. Кожа была холодной, но плотной. Я провела пальцами по губам. Они почему-то дрожали.
Я перевела взгляд обратно на тело на полу.
И увидела на нём браслет, камни которого теперь погасли, став мутными, серыми и мёртвыми. Те же царапины на коленях, которые я получила, когда ползла к двери.
Нет.
Нет.
Нет!!!
Я вскочила. Движение вышло слишком лёгким, невесомым. Меня качнуло, но не от слабости, а от странного ощущения потери опоры. Я попятилась, глядя на себя в зеркало...
В зеркале отражалась комната. Кровать. Разбросанные вещи. Тело на полу.
Но меня в отражении не было.
Женщина на полу осталась лежать неподвижно. Грудь не вздымалась. Глаза были закрыты.
Я присмотрелась и поняла, что это… я.
— Нет... — голос сорвался. Он прозвучал тихо, странно, словно шелест сухой бумаги или скрип старого дерева. — Нет!..
Я бросилась к телу. Упала рядом на колени, не чувствуя удара о твёрдый паркет. Схватила себя — ту, настоящую, мёртвую — за плечи.
Пальцы прошли насквозь.
Словно через дым. Через холодный утренний туман.
Меня затрясло. Не от холода. От ужаса, который разрывал душу на части, хотя сердца, которое должно было биться, больше не было. Я прижала руку к груди и замерла. Тишина. Просто тишина.
Ком тошноты подкатил к горлу, а я спрятала лицо в руках.
— Нет... — повторяла я, как мантру, раскачиваясь над собственным телом. — Я не могла умереть. Не могла. Не сейчас. Не так.
Я ведь только хотела, чтобы он поверил.
Я ведь любила его. Больше жизни.
Я...
Всхлип застрял где-то в горле, но вырваться не смог. Слёзы не текли. Их не было. Вообще ничего не было, кроме ледяной, звенящей пустоты и осознания собственной смерти.
Я вскочила и бросилась к двери. Инстинкт самосохранения, последний остаток человечности, толкал меня прочь от этого страшного зрелища. Один вид моего мёртвого тела на ковре заставлял меня задыхаться.
Я потянулась к ручке, но пальцы прошли сквозь металл. Холодное железо не оказало сопротивления. Оно даже не дрогнуло.
Я замерла, глядя на свою полупрозрачную ладонь, которая не может схватить ручку двери, но потом снова попробовала.
— Вот гадство! — в сердцах выкрикнула я, ударяя рукой о дверь.
Вместо глухого удара, моя рука просто исчезла внутри массивной доски, словно вошла в воду. Я смотрела на свою руку, которая наполовину прошла сквозь дверь.
Сердце... если оно ещё существовало... ухнуло куда-то в бездну.
Значит, я могу выйти?
Глава 17
Я вытащила руку из двери, а потом сжала кулаки и сделала шаг вперёд.
До последнего я ожидала, что ударюсь лбом, но нет. Я прошла сквозь дверь, как сквозь воду.
Мир качнулся. Запахи изменились. Вместо лаванды и крови пахло сыростью, старым деревом и воском для полов.
