– Ничего конкретного. Видели их днем. Кто-то говорил, что они шептались о чем-то. Кто-то видел, как они шли по главной аллее после обеда. Но точно никто не помнит.
– Шептались о чем?
– Дети не слышали. Мальчишки всегда что-то затевают. Тайны, секреты. Это возраст.
Туманский оторвал взгляд от записей.
– Вы говорите, дети шептались. Мальчишки в этом возрасте обычно делятся тайнами с вожатым. Особенно с тем, кого уважают. Вам не показалось странным, что эти трое вдруг замкнулись?
Никифор встретил его взгляд. Не моргнул, хотя шпилька в его адрес была чувствительной.
– Не все дети одинаковые. Костюк из другого отряда, я за ним не так пристально слежу. А Чижов с Малыком… они всегда были самостоятельными. Не из тех, кто жалуется или спрашивает разрешения.
– Значит, вы их знаете хорошо?
– Конечно. Четвертый год работаю.
– Тогда вы могли бы предположить, куда они пошли. Исходя из характеров мальчишек, их интересов. Из того, чем они были увлечены.
Пауза затянулась. Никифор не торопился отвечать.
– Нет. Не могу сказать. Никаких версий.
Пауза затянулась. Туманский смотрел на Никифора. Никифор смотрел на Туманского.
Воронов повернулся от окна:
– Хорошо. А чисто гипотетически – куда они могли пойти?
Никифор перевел взгляд на оперативника.
– Вариантов много. Лес большой. Озеро рядом. Есть старое стрельбище километрах в трех отсюда…
– Да, стрельбище! – подхватил директор. – Для пацанов это вообще «терра нова»! Тянет их туда, как пчел на мед!
– Что же там такого интересного? – заинтересовался Туманский.
– Раньше мы туда часто водили детей, – ответил Никифор. – Там в самом деле место необычное. Песок, защитные валы, остатки движущихся мишеней, лебедки… Дети там копались, гильзы собирали.
– Но это уже все в прошлом! – снова вставил Шевчук. – Теперь туда ходить запрещено. Штаб военного округа не одобряет. Закрытая зона. Могут быть неразорвавшиеся снаряды.
– Ну, это они так говорят, – уточнил Никифор. – Но причина, наверное, в другом…
– Пацаны могли туда пойти? – спросил Туманский.
– Могли. Но это далеко. И страшно. Дети сами себе сказки напридумали про это стрельбище. Что там привидения фашистов, что скелеты из песка торчат. Что туда надо идти в безлунную ночь с фонариком. – Никифор усмехнулся. – Храбрецы находятся, конечно. Но не все.
Туманский записал.
– Чижов, Малык и Костюк – храбрецы? – спросила Валя.
Никифор задумался. Будто взвешивал ответ.
– Чижов – да. Костюк – тоже. Малык за ними тянется. Мог пойти за компанию.
– Вы проверяли стрельбище?
– Собака туда не повела. След терялся у озера.
Туманский посмотрел на Никифора.
– Понятно. Собака, значит, главный следователь в этом деле. А мы так, для красоты приехали. У нас еще будут к вам вопросы. А пока все.
Никифор встал. Поправил рубашку, вышел. Дверь закрылась за ним тихо.
Воронов обернулся к Туманскому:
– Слишком гладко.
Туманский смотрел на директора, словно хотел у него о чем-то спросить, да никак не решался.
– Да. Слишком.
– Ну а я здесь при чем? – пожал плечами директор. – Никифор рассказал все как было…
– При чем, при чем, – усмехнулся Туманский. – А кто еще? Дети пропали в вашем лагере, под вашим присмотром. Или вы думаете, Никифор за все отвечает, а вы просто для галочки директором числитесь?
Валя сидела неподвижно. Руки сжимали блокнот. Она ничего не записала. Только смотрела на дверь, за которой скрылся Никифор.
* * *
Директор разместил москвичей в специальном домике для особо важных гостей, стоящем среди сосен отдельно от основных корпусов, ближе к административному зданию. Когда Туманский и Воронов ушли осматривать спальный корпус, Валя осталась в своей комнате.
Комната маленькая, чистая. Железная кровать с больничным одеялом, тумбочка, стул, окно в сад. Валя села у окна. Стала смотреть на площадку перед корпусом. Начался футбольный матч. Два отряда были отмечены красными и синими повязками на рукавах. Вожатые стояли на краю поля, изредка покрикивали. Мяч летал от ворот к воротам, мальчишки орали, сбивались в кучу, падали на траву.
Ее снова накрыло то странное чувство. Это было даже не воспоминание, а какой-то туманный отголосок из прошлого, едва ощутимый привкус чего-то важного, но напрочь забытого… Валя закрыла глаза. Попыталась вспомнить.
Подмосковный лагерь. Лето. Год, кажется, шестьдесят первый. Может, шестьдесят второй. Ей было лет четырнадцать. С большим опозданием, когда уже были сформированы отряды, откуда-то приехали четверо мальчиков. Нелюдимые, замкнутые, все бритые наголо. Плохо говорили по-русски. Взрослые поначалу держали их на дистанции. Не в общем отряде. В отдельном корпусе.
Вожатая собрала самых активных пионеров отряда и сказала: возьмите над ними шефство. Приучите к нашим порядкам и правилам. Пусть научатся радоваться жизни. Пусть смеются. Пусть поют наши песни.
Валя старалась. Подходила к ним, разговаривала. Приглашала на игры, на костер. Но они молчали. Отводили глаза. Будто боялись ее.
Один мальчик особенно. Тихий, худой, с большими глазами. Он сидел в углу и смотрел на всех исподлобья. Злобно. Завистливо.
Валя пыталась его раскрыть. Приносила ему конфеты – он брал молча, прятал в карман, но через минуту говорил, что она ему ничего не давала. Читала ему книжки – он слушал, кивал, а потом рассказывал вожатой, будто Валя его обижала или заставляла делать что-то нехорошее. Учила его рисовать, он иногда старался, но стоило другому ребенку подойти и похвалить его работу, как он рвал лист и швырял в сторону, а потом говорил, что это Валя сделала.
Он врал легко, без усилий, будто правда для него была чем-то постыдным. Его спрашивали: откуда приехал? Он отвечал: «С Мурманска». В другой раз говорил: «С Москвы». И был жадным – не делился ничем, даже тем, что ему было не нужно. Зачем-то прятал хлеб под подушку, хотя его кормили досыта. Забирал чужие карандаши и не отдавал, хотя у него самого были свои. Валя не понимала тогда, откуда в этом мальчике столько злобы. Он оставался волчонком. Замкнутым. Недоверчивым. И очень, очень одиноким.
Однажды она спросила вожатую: почему они такие? Вожатая ответила коротко: их надо перевоспитать. И не спрашивай об этом больше никогда, забудь…
Валя очнулась от воспоминаний. Посмотрела на поле. Футбол закончился. Дети расходились по корпусам. Она поймала себя на том, что не может сосредоточиться на деле. Что думает не о трех пропавших мальчиках. А о тех четверых из лагеря на Оке. О том высоком мальчике.
Неприятное чувство не уходило. Оно сидело внутри, как заноза под кожей.
В дверь постучали. Валя разрешила войти. На пороге появился Воронов.
– Валь, пойдем. Туманский хочет осмотреть спальный корпус.
Она встала. Воронов уставился в ее глаза.
– Ты хорошо себя чувствуешь?
Валя прошла мимо него.
– Да. Пошли.
Глава 4
Родители не правы
Спальный корпус стоял в тени сосен, выкрашенный в тот же зеленый цвет, что и все остальные постройки. Туманский поднялся по скрипучим ступенькам, Воронов следом, Валя замыкала. Шевчук шел впереди, ключи в руке, но дверь оказалась открыта.
– Здесь живут два отряда, – пояснил директор, заходя внутрь и открывая дверь спальни. – «Чижи» на первом этаже, «Соколы» на втором. Чижов и Малык спали вот здесь.
Он указал на две кровати у окна. Постели заправлены по-армейски, одеяла натянуты туго, подушки взбиты. Тумбочки пустые. Ни книг, ни игрушек, ни следов присутствия.
– Вещи их где? – спросил Воронов.
– В чемоданах под кроватями. Мы ничего не трогали.
Туманский присел на корточки, выдвинул чемодан. Открыл. Аккуратно сложенная одежда, запасные кеды, тетрадь с пионерскими песнями. На дне – самодельная рогатка и горсть камешков.
– Хорошая штука, – заметил Воронов, рассматривая рогатку. – У меня тоже такая была.
Шевчук поморщился.
– Это… мальчишки. Всегда что-то мастерят.
Туманский закрыл чемодан, поднялся.
– Кто последний видел их днем?
– Вожатая «Соколов». Марина Петровна. Она сейчас в столовой, можно позвать.
– Позовите.
Шевчук вышел. Туманский обошел спальное помещение медленно, заглядывая в углы, под кровати, в шкафы. Воронов стоял у окна, смотрел на лес за территорией лагеря.
– Отсюда легко уйти, – сказал он. – Перелезть через забор – пара пустяков.
– Легко, – согласился Туманский. – Понять бы куда?
Валя молчала. Она стояла у двери, смотрела на кровати, на тумбочки, на большое окно с двумя рамами. Что-то не складывалось. Три мальчика исчезли, но их вещи остались. Рогатка в чемодане, запасные кеды, тетради. Если бы они убегали по заранее подготовленному плану, то Чижов не оставил бы рогатку. Он, по характеристикам, был заводилой, охотником. Такой мальчик не пошел бы в лес без оружия. И еще – постели. Заправлены слишком аккуратно, по-армейски. Будто кто-то их поправил после того, как дети ушли из спальни. Подростки так не заправляют. Они мнут одеяла, сбивают подушки, оставляют складки. А здесь – ни складочки. Будто мальчиков никогда здесь не было.
Дверь открылась. Вошла крепкая, рослая девушка лет двадцати пяти, в спортивном костюме, со свистком на шее, волосы собраны в хвост. Лицо загорелое, руки сильные.
– Марина Петровна Коваль, вожатая «Соколов», – представилась она.
Туманский повернулся к девушке.
– Когда вы последний раз видели Костюка Ваню?
Марина Петровна задумалась.
– После обеда. Он шел с Чижовым и Малыком к озеру. Я спросила, куда они идут. Сказали, купаться.
– И вы их так просто отпустили?
– Озеро рядом, там всегда дежурный. Я не видела причин запрещать.
– Они вернулись?
– Не знаю. Я ушла на планерку к директору. Потом были кружки. Ваню на туризме не было, мне сказал руководитель.
– Вы искали его?
Марина Петровна сжала губы и начала теребить свисток, болтающийся на шее.
– Нет. Подумала, что где-то гуляет. Это не редкость. Дети иногда пропускают кружки.
– А вечером?
– Вечером я узнала, что все трое пропали. Тогда уже начала искать.
– С дежурным по озеру говорили?
– Конечно. Он сказал, что пацаны не купались. Постояли на берегу, покидали камешки в воду и пошли назад, к лагерю.
Туманский посмотрел на нее внимательно.
– Вы сказали, Ваня шел с Чижовым и Малыком к озеру. Как думаете, чья была идея? Чижов их позвал?
