Страница 3 из 11
— Иду-иду, чего раскричался-то? — ворчит она.
Неужели… Она меня сейчас сдаст?
Глава 6
Вжимаюсь в стенку, пропуская мимо себя старушку, а потом не выдерживаю, хватаю ее за руку.
— Пожалуйста, — произношу я только одними губами. — Помогите мне.
Она снова поджимает губы, высвобождает руку из моей хватки и идет дальше к двери. Чуть приоткрыв дверь, старушка тут же начинает ворчать.
— Не испекла я еще ваш хлеб, — говорит она. — Да и вообще очередь сегодня вон к булочной Эн Сайки. Чего будите меня?
В щелочку вижу, что солдат даже теряется. Но потом хмурится и, собравшись с мыслями, возвращается к своему заданию.
— Вы не видели тут девушку? Она незаконно проникла на территорию крепости и подлежит аресту и наказанию на главной площади.
Ой, мамочки мои! Мне для всеобщей радости еще публичной порки, или что там у них припасено для таких, как я, не хватает. Закусываю губу и стараюсь даже не дышать.
— Незаконно попавшую сюда не видела, — пожимает плечами старушка.
— А какую видели? — чуя подвох, спрашивает солдат.
— Так работницу мою новую, — фыркает она. — Ток я вам сейчас ее не покажу. Моется она. Хотите — приходите попозжее. Может, и хлебушка вам дам.
Прислушиваюсь, впиваюсь взглядом в щелку, где все еще стоит солдат.
— Ваша? Новая работница? — удивленно уточняет он. — Да ваша лавка едва держится. Чем вы ей платить будете?
— А вот это, милок, уже совсем не твоего ума дела. — Она тычет ему в грудь пальцем. — Все. Иди служить, служивый. А в мои дела не лезь!
Старушка очень резко захлопывает перед ним дверь, так что с потолка сыпется пыль.
Оглядываюсь — и правда, все в таком запущенном состоянии, что непонятно, как и на чем держится. Стол покосился, полки, как по мне, вот-вот упадут, а половицы вытерты настолько, что, кажется, скоро совсем продырявятся. Как старушка вообще что-то тут делать умудряется и жить не боится?
— Что, не нравится? — Она как будто читает мои мысли. — Как есть уже. Но платить я тебе должна, иначе по законам нашего города не работаешь ты на меня. А, значит и жить не имеешь права. Тут все либо торговцы, либо работники. Остальные только на сделки приезжают.
Пытаюсь понять ее мысль, но, похоже, вымоталась настолько, что уже мозги начинают отключаться.
— Да не стой ты, а то сейчас прям тут в обморок грохнешься. — Старушка машет на меня рукой. — Вон в кадке вода. Попей да мыться. А то ж придут эти…
Я кидаюсь к кадке, черпаком набираю воду и припадаю к нему. Вода кажется настолько сладкой и вкусной, что сейчас я не променяла бы ее ни на какие изысканные блюда.
— Ой-ой! Ты полегче, а то вон глянь, бугры по спине, — бурчит старушка, глядя на меня.
Я останавливаюсь и оглядываюсь, пытаясь понять, о чем она. Секунда, другая… И до меня доходит. Старушка немного скрипуче смеется надо мной, а я присоединяюсь к ней.
— Ну вот… Уже и улыбнулась. А то все глазами олененка на меня глядела. Все-все, теперь бери вон в печи котелок с кипятком и мыться. — Она указывает на проход, прикрытый занавесочкой. — На лавке мыло и полотенце, сегодня чистое достала, как чуяла, что гости нагрянут. Тряпки свои как снимешь — в печи сожжем. Не дело — иномирское хранить.
Я уже собираюсь спросить, что это означает, что происходит и откуда она узнала, что я сбежала от мага, но женщина останавливает меня рукой.
— Сначала туда, а потом все вопросы. Я пока хлеб замешу да в печь поставлю, а то где-то деньги-то нужно для тебя взять.
Я решаю больше со старушкой не спорить, прохожу за занавеску и оказываюсь в каморке размером не больше чем два на два. Основное место занимает деревянный чан, который глубиной доходит мне едва ли до середины бедра, но зато широкий — в нем хоть сесть можно.
Рядом лавка, на которой стоит тазик, и, как и сказала старушка, лежит большой кусок мыла и тканое сероватое полотенце.
Увидев справа от себя неожиданное движение, вздрагиваю и отскакиваю в сторону, чуть не опрокинув кадку с водой.
Зеркало. Старое, тусклое, местами поцарапанное, но точно показывающее меня. И определенно дающее понять, почему на меня смотрели ТАК. Я вся в саже, что в принципе не новость для меня. Лохмотья местами порванные, местами обгоревшие, что я и так увидела. Но вот остальное…
На лице запекшаяся то ли грязь, то ли кровь, волосы вроде забраны в хвост, но в таком кошмарном состоянии.
Но черт возьми! Неужели нельзя было дать мне время хотя бы на то, чтобы я могла умыться? Этот ор Файр, он что, наслаждался тем, что на меня смотрят как на нечто противное? Возмущение и непонимание бессмысленного демонстративного пренебрежения раздражает настолько, что я сжимаю кулаки и пытаюсь успокоиться.
Нет. Мне нужно не успокаиваться, а брать себя в руки. Я сбежала. И у меня есть реальный шанс спрятаться: он увидит сломанную карету, подумает, что меня убили или выкрали, и все. А я буду тихо жить здесь и работать на старушку. Сил у меня больше, чего не умею — тому научусь. Может, и дела в гору пойдут.
Решено. Я выливаю в чан большую часть котелка с кипятком и разбавляю из кадки в самом углу. Вода в итоге получается чуть теплая, но если быстро помыться, то смогу успеть, пока она совсем не остынет.
Выкладываю на лавку припрятанную деталь от механического паука, которую я подобрала в лесу. Стягиваю с себя то, что когда-то было моей одеждой, и сапоги.
Удивительно. Я была уверена, что у меня все ступни стерты до кровавых мозолей, а на самом деле едва ли есть красные пятна в тех местах, где обувь натирала.
Погружение в воду оказывается чуть ли не приятнее, чем то ощущение, когда я наконец-то напилась. Уставшее тело расслабляется, и я даже решаю вылить в чан оставшийся кипяток, чтобы сделать воду теплее. Ничего, потом холодной ополоснусь. Буду считать контрастным душем.
Откидываюсь спиной на бортик и прикрываю глаза.
Меряю шагами утес. От края до края ровно пятьдесят три моих шага по острым камням, которые так и норовят ссыпаться вниз и утянуть меня за собой, если я слишком близко подойду к обрыву. Ветер треплет платье и портит прическу, но это не имеет значения. Его долго нет, и это поднимает из глубины души смутную тревогу, которая прежде тихо дремала.
Кручу на пальце обручальное кольцо. Не должен был. По всем законам не имеет права.
Он уговорил меня на время покинуть замок и переждать в его поместье на прибрежных скалах. Это будет нелегко для него, но, как он сказал, безопаснее для меня.
Только почему я ощущаю боль и тоску? Это все неправильно. Так не должно быть.
Вглядываюсь в даль, где бушуют темно-синие волны, увенчанные белыми коронами пены. Небо плотно затянуто тучами, сквозь которые не проникает ни лучика солнца. Буря на море откликается бурей в душе.
Сердце замирает, когда я наконец вижу черную точку на горизонте, которая превращается в дракона. Он приземляется совсем рядом, меняет облик. Но его зеленые глаза сверкают яростью.
— Ты думала, я не узнаю?
Глава 7
Вскакиваю в чане так, что аж вода расплескивается в разные стороны. Пытаюсь прийти в себя.
Дракон. Это был огромный черный дракон, который стал человеком. Почему-то из всего того, что мне снилось, именно это кажется странным. Хотя в то же время и чем-то до жути знакомым. Буквально до мурашек по спине.
Причем в прямом смысле слова, потому что вода уже окончательно остыла и находиться в ней неприятно.
— Эй, с тобой там все хорошо?
Слышится из-за занавески голос старушки.
— Д-да! — отвечаю я, все еще пытаясь прийти в себя от слишком странного сна. — Я сейчас!
Занавеска слегка колышется, и слышно поскрипывание половиц оттого, что старушка уходит. Но вместе с потоком ветра до меня доносится аромат свежего хлеба, а живот издает жалобный «ур».
Какой же жалкой я себя сейчас чувствую: живу какими-то базовыми потребностями: поесть, попить, поспать, в конце концов. По-моему, даже то, что я ни черта не помню, меня сейчас особо не заботит. Главное, помню, как говорить и двигаться, а все остальное и неважно.
Одно хорошо — вся грязь размокла и теперь прекрасно отмывается. Быстро намыливаюсь, оттираю тело и волосы как могу и ополаскиваюсь еще более холодной водой. Бодрящая ванна.
Вылезаю, завернувшись в полотенце, и не могу отказать себе в том, чтобы взглянуть на себя в зеркало. Зажмуриваюсь, перед тем как взглянуть на себя. Даже дыхание задерживаю. Три… Два… Один…
Распахиваю глаза и… да, узнаю себя. Если бы меня до этого спросили, как я выгляжу, вряд ли я бы смогла ответить на этот вопрос. Но сейчас, увидев в зеркале отмытое лицо, я понимаю, что так я и выглядела. Где-то в прошлой жизни.
Касаюсь пальцами лица. И на самом деле не могу поверить, потому что под сажей и корочками запекшейся крови я боялась увидеть как минимум следы от ожогов. Но еще была удивлена, когда мне было не больно умываться: не скажу, что лицо чистое, нет. Скорее такое ощущение, что эти раны как минимум двухнедельной давности.
Ссадины на руках и ногах уже тоже скорее похожи на давнишние. Хотя про них-то я точно могу сказать, что они были свежие еще тогда, когда этот ор Файр нес меня по лестнице храма.
— А, готова уже. — Старушка все же заходит за занавеску и бросает на меня едва ли заинтересованный взгляд. — Я за котелком. Давай заканчивай любоваться собой, и пошли чай пить.
Она, шаркая, снова скрывается за занавеской, а я, бросив последний взгляд на свое отражение, собираю старую одежду, которая, как я сейчас понимаю, жутко пахнет гарью, тоже покидаю ванный закуток.
— Потом вычерпаешь и чан помоешь, — даже не поворачиваясь, говорит старушка. — Тут водопровод посредственный и только у богачей.
Тут? Водопровод? Ее какие-то слова, полунамеки все чаще наталкивают меня на одну совершенно определенную мысль. Может ли она быть…
— Вот, давай сюда одежду да сапоги кидай. — Она показывает на отверстие, в котором горят дрова. — Да не бойся, хлеб я уже достала.
Я подхожу ближе к огню, и тут меня накрывает паникой и резкой головной болью.
Крик. Плач. Запах гари и нестерпимый, обжигающий жар. Закрываю нос рукавом и осматриваюсь. Но там вокруг ярко и горячо, что даже глаза открыть больно. Где-то рядом раздается жалобный писк: «Мама!»
— Эй, милая. — Старушка похлопывает меня по щекам, придерживая так, чтобы я не свалилась с табуретки. — Ну-ка, ты чего удумала? Давай-ка мы с тобой позавтракаем, и ты мне все-все расскажешь.
Я благодарно заглядываю в ее блеклые глаза, от которых веером расходятся морщинки. Надо же… А раньше ведь она наверняка часто улыбалась.
И мне так нестерпимо хочется сделать так, чтобы она улыбнулась, и я готова сейчас на что угодно.
— Мне нечего рассказывать. — Я пожимаю плечами и хочу подняться, чтобы помочь старушке, но та останавливает меня рукой. — Честно говоря, я не помню, даже как меня зовут. А уж что тут происходит — вообще не имею никакого представления.
Старушка останавливается на мгновение, осматривает меня с ног до головы, а потом скрывается в неприметном проходе за печкой. Оттуда слышно шебуршение, стук от чего-то упавшего и тихое ворчание.
— На, надень, а то сейчас как нагрянут посмотреть, что за несчастную я в работницы отхватила, так не светить тебе своими прелестями, — вздыхает старушка и протягивает мне стопку одежды.
Я послушно беру ее и ухожу снова за занавеску.
Честно говоря, чтобы разобраться во всем этом, приходится поднапрячься. Рубаха, панталоны, чулки, нижнее платье, верхнее платье… Я мало что помню из прошлого, но, судя по тому, что старушка заставила предать сожжению, там с нарядами определенно проще.
Последним этапом мучаюсь со шнуровкой на спине.
Замечаю одобрительный взгляд старушки, когда она показывает жестом на табурет за скудно накрытым столом. Хлеб, картошка да деревянные кружки с травяным чаем. Врочем, не мне сейчас жаловаться.
— Я Эйну, — говорит старушка, разламывая пополам ломоть свежего воздушного хлеба. — Это то, что осталось от моей пекарни и моего дела. Ну… Сколько сил, столько и работы. Больше было бы заказов — не сдюжила бы.
Я еще раз оглядываю помещение. То там, то тут взгляд цепляется за то, что на самом деле когда-то вещи были новыми и дорогими. Но все пришло в запустение.
— А я…
— А ты зеркало, — перебивает меня Эйну.
Я медленно киваю.
— Как ты узнала? — спрашиваю я и тоже отламываю хлеб.
— Не один день на свете живу, — уклончиво отвечает она. — Как давно ты уже зеркало?
— По моим прикидками, не более суток, — усмехаюсь я.
Складка между бровей Эйну становится глубже, и она пристально смотрит на меня.
— Ближайший храм в столице. Столица в половине дня пути, не меньше. Он что, не завершил привязку? — Женщина внимательно глядит на меня и медленно жует, по-старчески причмокивая.
Вспоминаются слова того в белом камзоле: «Даже закреплять потоки магии не будешь?» Если она про это, то получается, что…
Мотаю головой.
— Он меня сразу отправил в Обитель Обреченных…
На губах Эйну появляется недобрая ухмылка.
— Ну тогда, моя милая… У нас есть только один вариант…
Глава 8
Я, затаив дыхание, жду, что же она скажет.
— Маги всегда чувствуют свои зеркала, где бы они ни находились, — объясняет Эйну. — Но только в том случае, если завершена привязка. Считай, что тебе повезло.
— И часто… Привязывают? Вот берут совершенно незнакомых женщин и сразу… — Я прячу смущение во взгляде тем, что пялюсь на то, как моя ложка медленно перебирает кусочки картофеля.
— Погоди… — Старушка замолкает. — Ты чего там подумала насчет привязки?
Поднимаю глаза, а сама чувствую, что уши горят, как будто их снегом натерли. А как слова ора Файра можно было еще истолковать?
— Ух ты, негодница, — посмеивается Эйну. — Не этим местом он закрепляет. Руны маги рисуют на спинах своих зеркал, привязывая к себе не только душу, но и тело. Но дело это не быстрое, потому что руна рисуется магией. Спешил твой маг куда-то. Ну да ладно, нам же на руку. Давай заканчивай завтрак, да сделаем все по уму.
Картошка мягкая, ароматная, даже несмотря на то, что без масла. Но я почти не чувствую вкуса, потому что волнуюсь.
