– Тогда послушайте, что это значит на деле, – сказал я. Говорил спокойно, чтобы каждое слово было услышано. – Половина леса под Тенелистом. Это ваши братья, ваши соседи, те, с кем вы делили эти земли веками. Если мы ударим в лоб, всем лесом, как предлагает Миха, нам придётся убивать их. Своих же. Тех, кто ни в чём не виноват, кроме того, что не сумел сбросить чужую волю. Каждого, кто встанет у нас на пути, придётся убить, потому что договориться с порабощённым нельзя, а отступать они не станут, – я помолчал. – Вы этого хотите?
И тогда наступила тишина.
Замолчала река. Застыл свет. Огневки под вязом разом потускнели до тлеющего рыжего.
Они не думали об этом. В этом всё и дело.
Я смотрел на застывшие огни и видел их насквозь. Они чувствовали несправедливость, чувствовали, как отравляют их дом и воруют их сородичей, и не желали это терпеть. Это делало им честь. Это я уважал. Но мыслили они не как люди. За тёплым светом и древней силой стоял простой механизм: есть враг, значит, надо напасть. Инстинкт давал одну-единственную команду и не умел давать другой. Просчитать на три хода вперёд, увидеть цену, отделить врага от его жертвы они не могли. Им для этого не хватало того самого холодного человеческого расчёта, который мне самому всю жизнь и помогал, и мешал жить.
Самим им сложный план составить не по силам. Значит, придётся разработать его мне.
Свет на поляне дрогнул. Один из огней качнулся ко мне, и я уловил исходящий от него вопрос, неоформленный, цепляющийся за образ освобождённого Михи. Мох повернул рогатую голову и облёк этот общий вопрос в слова, как умел только он.
– А ты не можешь снять черноту с остальных? – спросил дух-лось своим простым говором. – Как с Михи снял. Подойти да вылечить. Они ж тогда сами к нам и вернутся.
Хороший вопрос. Только ответить на него я мог одним-единственным словом.
– Нет, – сказал я. – Не могу.
Огни разом потускнели, и я поспешил объяснить, пока разочарование не расползлось по поляне.
– Когда я снимал черноту с Михи, я выложился без остатка. Едва на ногах устоял после. А это был один дух, понимаете? – я обвёл рукой светящееся собрание. – А их у Тенелиста сотни. Если я возьмусь чистить их по одному, меня хватит на нескольких, а потом я свалюсь без сил у его границы и он возьмёт меня тёпленьким. Сил не хватит даже близко. Я не стану вам врать и обещать того, чего не могу.
Мох понимающе качнул головой. Обитатели поляны приняли отказ с тяжестью, но без обиды.
– Но это не значит, что мы будем сидеть и ждать, – продолжил я, и свет снова потянулся ко мне, цепляясь за надежду в моём голосе. – Драться мы будем. Только не так, как велит вам ваша кровь. Не в лоб.
Я говорил, а сам уже видел, как складывается схема, и не мог не отметить про себя одну вещь: то, что я собирался предложить, было выгодно и мне самому.
Я давно знал, где у Тенелиста логово. Но подобраться к нему я не мог. Любого разведчика, которого я бы туда послал, Тенелист засекал на подходе: что человека, что зверя, что собственный мой росток, пущенный по корням. Враг чувствовал чужую волю и чужую магию издалека.
А решение всё это время сидело прямо у меня под ногами.
– Скажи, Мох, – повернулся я к лосю. – Есть в лесу мелкий народ, совсем мелкий. Что не колдует, не помнит себя, а просто шуршит под ногами и носится с ветром. Как их у вас называют?
Дух-лось пошевелил ушами, соображая.
– Опадыши, что ли? – протянул он. – Дак мелочь же. Их и за духов-то никто не держит. Они и есть лес, считай. Палый лист да и палый лист. Думки у них своей нету, оттого и толку с них никакого.
– Вот они мне и нужны.
По поляне прошёл недоумённый шелест света. Я уже привык, что мои решения поначалу кажутся странными всем, кроме меня самого.
Из-под корней и из-под травы поднялась горсть существ, которых я прежде не замечал даже здесь, среди прочих. Ростом меньше ногтя, похожие на свёрнутые сухие листочки на ниточках-лапках, они едва тлели тусклым бурым светом и держались рыхлым облачком, в котором не разобрать, где кончается один и начинается другой. Самый незаметный, самый, казалось бы, бесполезный народ во всём лесу.
И именно поэтому, как ни странно, самый ценный.
– Послушайте, – сказал я и понял, что обращаюсь к облаку палой листвы так же серьёзно, как обращался бы к совету директоров. – Тенелист ловит всех, кто к нему подбирается. Любую волю, любую магию он чувствует за версту. Но у вас нет ни того, ни другого. Ему будет не за что ухватиться. Он вас в упор не заметит. Так что вы проберётесь туда, куда не пройдёт ни один из других духов.
Облачко тусклых огоньков качнулось, прислушиваясь.
Я опустился на одно колено, чтобы оказаться к ним ближе, и заговорил медленно, чётко, разбивая задачу на простые шаги, как привык объяснять самому бестолковому, но самому важному исполнителю.
– Никому не показываться. Ни единому существу, ни живому, ни мёртвому. Пробраться в логово. Посмотреть, как оно охраняется: сколько у него порабощённых при себе, расположение мёртвых деревьев, есть ли ловушки. Запомнить всё и вернуться ко мне. Не лезть на рожон, не пытаться ничего сделать самим. Только посмотреть и вернуться. Это всё, что от вас нужно.
Облако дрогнуло и, к моему удивлению, отозвалось слабым, едва уловимым отблеском понимания. Своего разума у них не было, но воля хозяина леса проходила сквозь них напрямую, без сопротивления, и этого оказалось достаточно.
Я поднялся и обвёл взглядом всю поляну, все сотни горящих глаз.
– Вот так мы и будем драться, – сказал я. – Сначала разведка, удар следом. Я узнаю всё про его логово изнутри, и тогда мы пойдём туда вместе, с лесом и силой, зная, где у него слабые места. И когда мы доберёмся до Тенелиста, я разрушу его власть над вашими сородичами. Верну им разум. Так, чтобы при этом не пострадал никто из наших.
Это была сделка, которую они понимали. Я давал им то, чего жаждала сама их суть – бой и месть, – но снимал с них единственное, чего они страшились по-настоящему: не смерти, нет, а необходимости поднять руку на своих.
Свет ещё не успел отозваться, когда в центр поляны бесшумно скользнул Ярослав.
– Я скажу, – произнёс он, растягивая слова. – Чтобы вы знали. Среди нас растёт ещё одна. Тишь. Дитя, которое я кормлю и берегу. Сейчас она мала и пьёт молоко, но кровь в ней древняя, и взгляд её останавливает живое на месте. Когда она станет сильнее, ни одна тварь Тенелиста не пройдёт мимо неё. Она тоже встанет грудью за этот лес. Хозяин знает.
Я подтвердил кивком. Ход был тонкий, и я оценил его. Ярослав подбросил собранию надежду, дал им увидеть, что их ряды растут, что рядом с лесом поднимается новый страж. Для духов, привыкших считать века, такое обещание стоило многого.
И поляна вспыхнула.
Свет хлынул вверх единой волной, залил стволы до самых крон, и река у берега забурлила зелёным огнём. Лесавки заплясали в траве, мавки закружились над водой, лешие у стены деревьев качнулись, как сосны под ветром.
Облако опадышей оторвалось от земли, поднялось рыхлым бурым роем и поплыло в сторону мёртвой зоны, растворяясь в темноте.
А лесной народ ликовал. Я дал им порадоваться. Заслужили.
Совет был окончен. Один за другим огни начали гаснуть, существа растворялись в подлеске, уходили под корни, погружались в реку. Поляна медленно возвращалась к обычной ночной темноте, и только примятая трава и оседающее в воздухе тепло говорили о том, что здесь только что собирался весь лес.
Я развернулся и пошёл обратно к поместью. Ярослав двинулся следом, чуть позади.
Какое-то время мы шли молча. Под ногами хрустели ветки, над головой смыкались чёрные кроны, и привычное сонное дыхание леса понемногу возвращалось, вытесняя ту звенящую собранность, что держала его весь вечер.
– Хороший план, хозяин, – обронил наконец Ярослав, не поворачивая головы. – Опадыши пройдут. Я их и сам никогда не замечал.
– На то и расчёт, – сказал я.
Мы прошли ещё немного, и тут от ближайшего ствола отделилась тень и шагнула нам наперерез.
– Красивая речь, Дубровский!
Я остановился. Из темноты, привалившись плечом к берёзе и сложив руки на груди, на меня смотрела Ярина. На плече у неё сидел Скрип и поскрипывал суставчиками, поворачивая голову то на меня, то на Ярослава.
Я не удивился. Поражаться появлению Ярины в самых неожиданных местах я перестал ещё месяц назад. С тем же успехом можно удивляться тому, что кошка снова забралась туда, куда ей соваться запрещено.
– А ты как тут оказалась? – спросил я ровным голосом.
– Следила за Ярославом, – она кивнула в его сторону без тени смущения. – Он засобирался куда-то на ночь глядя с такой постной мордой, будто на собственные похороны. Я и пошла за ним. Интересно же.
Ярослав на это лишь повёл плечом. Слежку он, судя по всему, заметил давно и просто не счёл нужным поднимать шум. Но и мне не сказал, что не очень хорошо. На эту тему мы отдельно поговорим.
Я скользнул взглядом по поляне, которую мы только что покинули. И сделал зарубку в памяти. Ярина всё это время простояла у самой границы поляны, в двух шагах от сотен духов. Они не могли её не заметить. Чутьё у них острое, чужака чуют за версту. А раз не тронули, не подали мне знака, значит, попросту пропустили друидку, признав за свою.
– Я всё слышала, – сказала Ярина и оттолкнулась от берёзы. Скрип на плече качнулся и вцепился крепче. – И духи правы. Давно пора что-то предпринять, пока Тенелист не оттяпал твой лес до последней сосны. Я-то знаю, чем это кончается, если сидеть и ждать.
Она провела пальцами по левому предплечью, где под рукавом прятался рубец. След того же врага, на тех же лесах, только давних, сгоревших дотла. Жест был мимолётный, и она сама, кажется, его не заметила.
– А что, по-твоему, раньше мы сидели сложа руки? – хмыкнул я.
– Почти, – Ярина склонила голову набок и посмотрела на меня внимательно, без обычной своей насмешки. – Ты всё больше копил силы и отбивался. Залатал печать, поставил Круг, отбил пару наскоков и снова с головой ушёл в свои мирские дрязги. Будто магический враг для тебя где-то на втором месте, после всех этих людских хлопот. Будто ты до сих пор не привык, что магическое стоит выше прочего.
Она замолчала, давая мне переварить сказанное.
И ведь была раздражающе права. Поначалу мне и в самом деле было трудно всерьёз воспринимать магического противника.
Граф Озёров с его комиссиями и бумажными уловками укладывался в привычную мне с прошлой жизни картину мира. С таким я знал, как работать, такого я разбирал по косточкам и переигрывал.
А тёмный маг, отравляющий лес из глубины отравленных земель, в эту схему долго не вписывался, и какая-то часть меня всё откладывала его на потом, в очередь после понятных людских забот. К тому же я тянул время намеренно. Копил силы, выстраивал оборону с опорой на лес. Сегодня я наконец получил то, чего ждал: не только деревья, но и поддержку от духов.
Признавать всё это вслух перед Яриной я, разумеется, не собирался.
– Учту твоё ценное наблюдение, – сказал я сухо.
– Учти-учти, – она ухмыльнулась, и привычная дерзость вернулась на её лицо. – Слушай, Дубровский. Раз такое дело затевается, большая война и всё такое… может, мне у тебя сегодня переночевать? А? Так точно спокойнее…
– Нет.
– Я даже договорить не успела.
– И не нужно. Ответ всё равно один: нет, – я зашагал дальше, и она пристроилась рядом, ничуть не стесняясь.
– Бессердечный ты человек, барон, – Ярина попыталась изобразить обиду, но вышло так себе.
Впереди за деревьями уже проступали тёмные очертания особняка и тёплый отсвет окон. Мы вышли из леса на знакомую тропу, и я невольно прибавил шагу.
Но ещё не дошёл до ворот, когда от крыльца отделилась фигура и метнулась мне навстречу через двор. Лиза. В наброшенной на плечи шали бежала, спотыкаясь о собственный подол.
– Лиза! – я ускорился ей навстречу. – Такой поздний час. Что случилось?
Она остановилась передо мной, переводя дыхание, и в свете окон я разглядел её лицо. Бледное до серости, без обычной спокойной собранности целителя.
– Я тебя искала, – выговорила она, всё ещё задыхаясь после бега. – Везде искала: во дворе, у флигеля, к лесу ходила. Всеволод, я всё это время сидела при Северском, как мы и условились. Давала ему отвар каждые три часа, точно по схеме, всё как ты велел…
Она запнулась и сглотнула.
– И, кажется, он совсем сошёл с ума, – закончила она тихо. – Несёт какую-то чепуху. Я таких речей в жизни не слышала. Всеволод… Боюсь, он теперь никакие показания дать не сможет.
Глава 3
Лиза бежала впереди. Я шёл следом, и чувствовал, что аура леса всё ещё источала собранность после завершённого совета, но я уже думал о другом.
Северский был моим единственным козырем против обвинений Озёрова. Если он даст слабину раньше дворянского собрания, я останусь с пустыми руками за пару дней до суда.
В нашей лечебнице горел свет. Как только я вошёл в палату, где лежал Северский, в нос сразу же ударил кисловатый запах. Приходилось мне пару раз такое чувствовать. Обычно такая “аура” исходит от тяжёлого больного, который вот-вот отправится на тот свет.
Сергей Викентьевич метался на постели. Простыни сбились, седые волосы прилипли ко лбу, тонкие пальцы цеплялись за край одеяла, то мяли его, то отпускали. Он что-то выговаривал, торопливо и сбивчиво, глотая половину слов.
– Камень держит воду, – бормотал он. – Камень держит, а вода точит. Кто кормит реку, тот и хозяин броду. Слышишь? Хозяин броду…
Да, Лиза не преувеличила. Он и в самом деле будто сошёл с ума.
Я подошёл ближе. Жар от него шёл волнами. Я сразу ощутил разницу. Ночь выдалась холодная, я изрядно промёрз. А в палате, где лежал Северский, было невыносимо душно. Даже не смотря на то, что все окна были открыты нараспашку.
– Давно так? – спросил я.
– С полуночи, – Лиза стояла рядом, прижав ладони к груди. – Сперва тихо лежал, а потом вот это началось. То мечется, то затихает. Я отвар дала, по схеме, всё как ты велел. Не помогает.
Северский вдруг замолчал. Метания прекратились, он откинулся на подушку, его лицо расслабилось. Губы зашевелились медленно, но извергать бред он не закончил.
– Зелёный камень в зелёной воде, – прошептал он. – При себе носи, при себе. Не отдавай служивому. Служивый забудет. Служивый всегда забудет…
И снова заметался.
Лиза коснулась моего плеча.
– Он сошёл с ума, Всеволод, – сказала она. – Я такое видела однажды, у старика в горячке перед самым концом. Мозг угасает, и человек несёт что попало. Это не лечится отварами. Это уже не разум за него говорит.
Я молча слушал несвязную речь Северского. Но что-то в его словах не давало мне покоя. Так уж вышло, что в прошлой жизни я провёл очень много переговоров. Научился понимать людей, читать между строк.
Да, Северский бредит, спору нет. Но даже в бреду он возвращался к одним и тем же образам. “Камень. Зелёная вода. Служивый, который забудет”.
Это не похоже на случайное совпадение. Создаётся впечатление, что он намеренно повторяет эти фразы. Изо всех сил пытается что-то до нас донести.
– Он не сходит с ума, – заявил я. – Думаю, Сергей Викентьевич хочет нам что-то сказать.
Лиза посмотрела на меня так, будто я сам бредить начал.
– Всеволод, при всём уважении. Я целитель, а не толковательница снов. Он сошёл с ума. Разве не очевидно?
– Осмотри его ещё раз, – велел я. – Всё, что только можно. Кожу, глаза, дыхание, пульс. Я в твоём деле почти ничего не смыслю, это правда. Но меня не покидает чувство, будто я с чем-то подобным уже сталкивался. Только понять не могу где…
И это правда. Что-то скребётся на краю памяти. Словно я уже видел подобную картину в прошлой жизни. Но вспомнить почему-то не могу.
Я решил временно отложить попытки докопаться до своих воспоминаний и вернулся к осмотру Северского.
