Я внимательно слушал капитана и мысленно анализировал его слова.
Один кристалл на неделю. А слёг через три дня. Видимо, что-то жрёт его силу вдвое быстрее обычного. И ухудшение наступило именно здесь, на моей земле. Вряд ли это обычное совпадение.
Но эти мысли я решил временно отложить. Сначала надо вытащить человека, потом будем разбираться что к чему.
Оказавшись в палате, я открыл ларец и достал оттуда кристалл. Тяжёлый, мутно-зелёный. От прикосновения по руке прошла волна энергии, и я тут же почувствовал недовольство леса.
Ага… А вот и различия между нашими ветвями магии. Лесу эта сила не нравится. Чужая, не моя и не природная.
Земля, оторванная от корней. Так её воспринимает лес.
– Дай ему, – я протянул Лизе камень. – В руку вложи, пусть держит. Должно полегчать.
Она не стала задавать лишних вопросов и сделала, как я велел. Едва зелёный минерал лёг Северскому в ладонь, как его скрюченные пальцы сами собой сжались. Метания утихли, дыхание выровнялось. Лицо выражало только одно – облегчение. И впервые за всё это время он перестал нести чепуху, замолчал.
Лиза глядела на него, приоткрыв рот.
– Магия земли, – выдохнула она. – Она его поддерживает. А я-то всё отварами пыталась его поднять…
– Отвары тоже нужны, – сказал я. – Камень его поддержит, но не вылечит. Во всём остальном ты права, как и всегда. Теперь говори, удалось ли что-то выяснить по твоей части?
Она нахмурилась, собираясь с мыслями, и снова склонилась над больным. Я смотрел, как она подняла ему веко, заглянула в глаз, проверила дыхание, тронула холодный влажный лоб.
– Есть у меня одна теория… Недавно столичные лекари сделали одно открытие. Оно ещё не подтвердилось, но… В общем, думаю, что дело в сахаре, – заявила она.
Она замолчала. Видимо, боялась, что я рассмеюсь над её теорией. Оно и понятно, в начале двадцатого века о болезнях, связанных с обменом глюкозы, было почти ничего не известно. Это в моей эпохе о диабете вещали из каждой трубы.
– Продолжай, – попросил я.
– Дыхание у него странное и пот холодный, липкий. Всеволод, у него в крови сахару не осталось. Бывает, что человеку плохо становится, когда этого сахара в теле слишком много. А тут наоборот. Тело голодает, понимаешь? Говорят, печень у здорового человека держит запас сладкого и подкармливает им кровь. Понемногу, время от времени. А у него печень ведь совсем не работает. Запас держать нечем, вот сахар и упал до самого дна. Мозг сейчас голодает, оттого Северский и бредит.
Я слушал и мысленно переводил это на понятный мне язык. Проще говоря, печень была складом. Склад прогнил, товар не держится, и линия производства встала из-за нехватки сырья. А мозг в данном случае – это самый прожорливый цех. Вот он и сдал первым. Теперь картина предельно ясна.
– Что будем делать? – спросил я.
– Сладкое ему надо дать, – ответила целительница. – Мёду развести в тёплой воде, поить понемногу. И отвар на сладком корне. У меня всё есть. Это поможет, но ненадолго. Печень-то всё равно никакущая. Её саму лечить надо, а это не на одну ночь.
– Готовь мёд. Камень его пока подержит.
Она кивнула и вышла. Я остался у постели один, и тут лес дёрнул меня изнутри.
Не словом и не образом. Просто ровное, настойчивое давление под рёбрами, как будто кто-то тянул меня за невидимую нить в сторону Истока. Я научился доверять этому чувству. Лес ничего не объяснял, но показывал направление, а думать дальше приходилось самому.
И я понял, что пыталась сообщить мне природа.
Кристалл был подпоркой. Подпорок у Северского в ларце едва хватит на пару дней, я успел сосчитать камни, пока открывал крышку. Их осталось три. Мёд поднимет сахар на час, отвар на полдня. Всё это латание дыр на тонущем корабле. А лечить нужно само нутро, печень и почки, и лечить основательно.
Нужна грязевая ванна. Купель с торфом и илом со дна Истока, насыщенная живой силой леса.
Только купель не готова. А лес настойчиво твердил, что тянуть нельзя. До утра самое позднее. Интуиция подсказывала, что дольше он не протянет.
Я вышел на крыльцо. Двор тонул в густой предрассветной черноте. Часа три ночи, не больше.
В прошлом я бы поднял своё производство среди ночи и это стоило бы мне тройного тарифа и большого скандала с профсоюзом. Но здесь, благо, профсоюзов нет.
Зато здесь есть Архип!
Я разглядел у ворот тёмную фигуру с фонарём. Один из егерей обходил двор.
Фома.
– Эй! – окликнул его я. – Бегом к Архипу, буди. Скажи, барон велел: нужны мужики, прямо сейчас, человек десять. Копать купель за лечебницей, чтобы к рассвету была готова. Платим вдвое больше, чем днём. Хоть из постелей пусть тащит. Понял?
– Понял, барин! – ответил Фома и рванул в сторону деревни.
К рассвету двор за лечебницей превратился в стройплощадку.
Архип своё дело знал. Он поднял деревню так, как умел только он. Криками, руганью, и, могу поспорить, без его фирменных манипуляций дело не обошлось.
К четырём часам за лечебницей уже вовсю светили факелы, а десяток мужиков, заспанных и злых, долбили мёрзлую землю. Архип расхаживал между ними, покрикивал и явно довольствовался возможностью почувствовать себя чьим-то начальником.
– Глубже бери, глубже! – кричал он. – Барин сказал к рассвету, значит, к рассвету. Емеля, не спи, не дома лежишь!
Я работал вместе с лесом. Опустился на колени у края растущей ямы, прижал ладони к холодной земле и попросил о помощи. Мысленно показал лесу образ: купель, торф, живая вода и человек, которого надо таким образом вылечить.
Лес ответил незамедлительно. По подземным каналам, связанным с Истоком, к яме потянулась влага, насыщенная илом. Корни деревьев разошлись, пропустили воду, и яма начала наполняться сама собой.
Отлично! Ни вёдер, ни коромысел нам по итогу не понадобилось. Мужики при виде этого оторопели, а затем принялись копать с удвоенным усердием. Видимо, хотели поскорее убраться отсюда, чтобы не наблюдать творящуюся чертовщину. Простой народ магии побаивается, поэтому я стараюсь лишний раз при них не колдовать.
Едва начало светать, а купель уже была готова.
Северского перенесли на носилках. Раздели, опустили в торфяную жижу по грудь, и он сразу обмяк, словно вода приняла на себя половину его веса. В одну руку Лиза вложила ему кристалл, другой влила в губы медовый отвар. Я опустился на край ямы, погрузил ладони в воду рядом с его телом и стал направлять магические потоки.
Работа тонкая, придётся поднапрячься. Я гнал живую силу туда, где у Сергея Викентьевича находились больные органы. Подлатал печень, часть силы направил в почки, а затем разогнал застоявшуюся дурную кровь. Параллельно с этим свою работу делал и кристалл. Он служил чем-то вроде резервного источника энергии. Отвар поднимал сахар, а лес через мои ладони чинил телесные ткани.
Три потока разом, и всеми управлял я.
К рассвету интенсивная терапия подошла к концу. Северский дышал ровно, жар спал, а лицо приобрело живой цвет.
Лиза, измотанная не меньше моего, опустилась на табурет у края купели да так и задремала, уронив голову на грудь.
Я её будить не стал. Она хорошо поработала. Путь отдыхает.
Мужики разошлись, каждый получил достойную оплату, как и было обещано. Архип увёл последних, напоследок свирепо шикнув на них, чтоб не болтали по деревне про то, что творилось в лесу этой ночью.
Над купелью стоял лёгкий пар. Я сидел у самого края и не мог заставить себя встать. Мышцы от усталости словно свинцом налились.
– Барон, – раздался слабый голос.
Северский смотрел на меня. Взгляд его прояснился. Сейчас он выглядел куда лучше, чем при нашей первой встречи. Он всё ещё был слаб, но к, счастью, перестал походить на бредящий труп.
– Вы меня с того света достали, – проговорил он, с трудом ворочая языком. – Я ведь чувствовал, как ухожу. Темноту видел… Думал, что настал мой час. Спасибо вам, Всеволод Сергеевич.
– Лежите молча, – сухо ответил я. – Не тратьте силы. Говорить вам ещё придётся на суде. Там и отплатите мне добром на добро.
– Дайте старику сказать, пока в голове ясно, – настоял он. – Странное дело, барон. Я ведь не первый год так живу, питаясь силой камней. Привык уже. Один камень держит меня неделю. Всегда так было. А как приехал в ваши края, так сразу и силы пропали. Будто жизнь из меня уходить стала вдвое скорее. Сроду такого не было.
Он говорил то же, что и Кузьмич, слово в слово. Значит, на это точно стоит обратить внимание.
– Может, дорога вас подкосила, – предположил я. – Возраст, тряска, да и организм слабый.
– Может, и так, – Северский прикрыл глаза. – А может, и нет. Я своё тело знаю. Оно давно уже гниёт. Но медленно, по чуть-чуть. А тут… Совсем другие ощущения.
Он замолчал и тут же провалился в дрёму.
Я ещё какое-то время сидел рядом с ним. Пытался обдумать все возможные варианты. Действительно странно… Обычно в моём санатории людям сразу становится лучше. Даже безнадёжно больным.
Чем же Северский отличается от остальных? Почему всё сработало в точности до наоборот?
Первое объяснение – это обычное совпадение. Старик надорвался в дороге, организм и так еле работает. А тут добавилась тряска, холод и нервы перед судом. Сахар упал, и всё посыпалось. Это, пожалуй, самое простое объяснение. И потому, как мне кажется, оно ошибочное. Ни разу ещё ни одна моя проблема не объяснялась такими банальными аргументами.
Второе моё предположение оказалось куда тревожнее. Кузьмич сказал, один камень держал хозяина неделю. Так, может быть, камни с каким-то изъяном? Дело в них?
Подменили, испортили, подсунули пустышку взамен настоящих. Вполне может оказаться, что кто-то намеренно пытался навредить Сергею Викентьевичу. Но кто? Кузьмич? Вряд ли. Уж больно он своему барину верен – это я чувствую.
Виктор? Мотив у него есть, но он бы не стал так поступать после всего, что мы с ним обсудили. Только-только разобрался с отцом – и сразу же покушаться на его жизнь? Не может быть такого.
Но есть ещё и третий вариант. И он мне нравится куда меньше всех остальных. В произошедшем может быть виновата моя земля.
Что, если моя территория попросту не давала его чужой силе держаться? Может, лес воспринял Северского как врага и начал выдавливать из него последние силы? Тогда камни тут ни при чём. Получается, сама моя земля медленно убивает Северского, не сообщая мне об этом.
Три объяснения, и ни одно я не могу проверить прямо сейчас. Но каждое следует держать в уме. Особенно последнее.
Я поднялся, разминая затёкшие ноги. Кристаллов в ларце осталось три. На одних камнях Северский долго не протянет, это я понял твёрдо. Значит, лечить нутро нужно всерьёз, купелями, отварами, день за днём. И заодно выяснить, куда уходит его сила.
В особняк я вернулся, когда солнце уже поднялось над лесом.
Сна не осталось ни в одном глазу, только тяжёлая, звенящая ясность, какая накатывает после бессонной ночи, когда тело уже махнуло на отдых рукой. Я не стал ложиться. До дворянского собрания оставались дни, нужно быть готовым ко всему.
Я сел за стол в кабинете, придвинул стопку бумаг и взялся за отчёты. Расходы на купель, плата мужикам, запас отваров, счета за стройматериалы для нового корпуса санатория.
Цифры меня успокаивали. Так было всегда. Есть в них какой-то особый порядок, который ни за что в жизни не найдёшь в окружающем хаосе.
За этим медитативным занятием меня и застал Степан.
Он вошёл без стука, чего за ним прежде не водилось, и встал у порога, переминаясь. Я отложил перо.
– Барин, – начал он и тут же запнулся. – Тут такое дело. Похоже, не будет нынче у Тиши завтрака.
Я посмотрел на него поверх бумаг. После такой ночи известие об отсутствии завтрака у питомицы было последним, что могло бы испортить мне настроение.
Он с дубу, что ли, рухнул? Какой завтрак? Только от работы меня отвлекает, причём без толку.
– Степан, – вздохнул я. – Мы всю ночь человека с того света вытаскивали. Честно тебе скажу, отсутствие завтрака у Тишь я уж как-нибудь переживу.
– Да беда-то в другом, барин, я неправильно выразился, – он понизил голос. – Не у кого больше молоко брать. Глафира-то пропала!
– Какая Глафира? – не понял я. Мозг стал хуже соображать из-за недостатка сна.
– Да у которой мы молоко в всегда брали. Деревенская баба, – напомнил Степан. – Я нынче утром к ней зашёл, как заведено. А изба пустая. Коровы и куры не кормлены, печь холодная. Будто её там уже несколько дней нет. Я к старосте пошёл. Игнат Прохорович тоже сам не свой. Говорит, нету Глафиры. Со вчерашнего вечера как сквозь землю провалилась.
Я отодвинул в сторону бумаги. История Степана меня напрягла. Может, и пустяки какие-то, но лучше обратить на это внимание. Всё-таки на моей земле это происходит.
– Сбежала? – предположил я. – Может, к родне уехала?
– Куда ей бежать, барин? – Степан развёл руками. – Старуха одинокая, вся родня в земле уже. Хозяйство, куры, корова – всё, что у неё осталось. Такие люди обычно никуда не бегают. Им бежать-то попросту некуда. А самое чудное, барин, – он снова понизил голос, – староста сказал, мол, она не первая. С неделю назад парень один пропал, Гришка, кузнецов сын. Тоже сгинул, будто и не было его тут никогда. Только вот про него как раз и подумали, что в город он подался. Молодой, дурной, чего с него взять? А теперь вот и Глафира пропала. Странно всё это…
– Степан, – проговорил я. – Гришка пропал неделю назад, а мне об этом говорят только сейчас? Только потому, что у нас дефицит молока возник?
– Так ведь… – он замялся. – Думали, сам ушёл, барин. Дело-то житейское. Кто ж знал!
В этом и крылся весь корень проблемы. Никто ничего не заподозрит, пока не пропадёт второй человек. Один сбежавший парень – мелочь. Двое пропавших за месяц – это уже повод срочно начинать расследование.
Идеальное время выбрали мои неприятности. До собрания суда остаются считанные дни, Озёров точит на меня зубы со своими бумагами, в моём лесу зреет война с Тенелистом, а Северский стремительно угасает.
Так теперь ещё и люди в Васильевке начали исчезать!
– Готовь лошадь, – велел я. – Едем в деревню.
Менее чем через полчаса мы уже оказались на месте.
Староста Васильевки, крепкий мужик по имени Игнат, встретил меня у своей избы, мял в руках шапку и кланялся чаще, чем нужно. Боялся он не столько меня, сколько того факта, что барин сам приехал по такому делу.
– Виноваты, ваша милость, – твердил он. – Не доглядели. Думали, сама объявится!
– Прекращай оправдываться, – попросил я. – Веди к избе Глафиры. Открой мне её. Хочу сам на всё глянуть.
Игнат засеменил впереди по утренней деревне. Бабы провожали меня взглядами из-за плетней и тут же отворачивались, шептались. Деревня знала – что-то не так. И это меня напрягало. Поздно до меня дошли слухи.
Изба Глафиры стояла на отшибе, у самой опушки. Последний двор перед лесом. Я отметил это сразу. Важная ведь деталь. Если какой-нибудь вредитель приходит из леса, эта изба первая на его пути.
Прохор завозился с воротами, отодвинул жердь, толкнул дверь.
– Не заперто было, барин, – пробормотал он. – Глафира сроду на ночь не запиралась, бояться-то некого. По крайней мере… раньше было некого.
Я вошёл внутрь. В доме было тихо. На первый взгляд, ничего необычного. Холодная печь, аккуратно застеленная постель. Прялка у окна, моток шерсти упал на пол и так и лежал. Глиняная миска на столе с засохшей кашей.
Всё говорило об одном: хозяйка вышла на минуту и не вернулась. В дорогу не собиралась, узлов не паковала. Просто встала и вышла.
