Толпа ахнула. Резко, как один организм.
Кто-то закричал: «Заткни её!» Но я продолжила, голос окреп:
— Когда вы будете умирать (а вы умрёте, все до единого) вспомните моё лицо. Вспомните этот момент. И знайте: я буду ждать вас по ту сторону.
Я улыбнулась, медленно обнажая зубы.
— С распростёртыми объятиями.
Тишина упала на секунду абсолютная, а потом взорвалась хаосом.
Кто-то закричал: «Демон!» Женщина зарыдала, яростно крестясь. Мужчина плюнул на землю и отступил.
Хорошо. Пусть боятся.
Маркус побледнел. На секунду в мёртвых глазах промелькнул страх.
Потом маска вернулась.
Рука метнулась вперёд, и он ударил меня.
Голова дёрнулась вбок так, что шея хрустнула, и на секунду, ужасную, долгую секунду, я подумала, что он сломал её, что это конец.
Мир поплыл. Яркие белые точки заплясали перед глазами, сливаясь и расходясь, превращаясь в пляшущие огоньки.
Не теряй сознание. Не сейчас. Не до того, как всё закончится.
Я заставила себя сфокусироваться. Моргнула раз, два, три, четыре, пока мир не перестал двоиться, пока не вернулась хоть какая-то резкость, и сплюнула кровь ему под ноги.
Прямо на начищенные до блеска чёрные сапоги.
Пусть отмывает мою кровь до конца дней.
— Ты...
Прошипел он, и голос сорвался, задрожал.
— Ты осмелилась... осквернить...
Схватился за медальон. Судорожно, отчаянно, словно он мог защитить от моих слов, сжал так, что костяшки побелели, а серебро впилось в ладонь.
— Зажигайте!
Закричал он, и крик был уже не контролированным, не спокойным, не профессиональным.
— НЕМЕДЛЕННО! ХВАТИТ СЛУШАТЬ ЭТУ ДЬЯВОЛЬСКУЮ ЛОЖЬ! СЖЕЧЬ! ОЧИСТИТЬ ЗЕМЛЮ ОТ СКВЕРНЫ!
Он почти срывался на визг, и палач двинулся к хворосту быстрым, решительным шагом.
Сердце ударило. Один раз. Тяжело. Болезненно. Как кувалда в грудь, выбивающая воздух.
Потом второй удар. Быстрее.
Ещё. Ещё. Быстрее, чаще, пока не превратилось в бешеный, панический стук, отдающийся в висках, в ушах, в кончиках пальцев.
Это происходит. На самом деле. Прямо сейчас. Без отсрочки.
Часть меня (глупая, наивная, детская, которая всё ещё верила в справедливость) надеялась до последнего. Что кто-то вмешается. Что найдётся способ. Что Тамсин прибежит с доказательствами моей невиновности, или жрецы одумаются, или случится чудо.
Никто не придёт. Ты одна. Как и была всегда с тех пор, как маму сожгли.
Руки дёрнулись инстинктивно. Последняя, отчаянная, бесполезная попытка вырваться, разорвать верёвки, убежать. Но верёвки впились ещё глубже, грубые волокна разодрали и без того сырые, кровоточащие раны на запястьях, и тёплая, липкая влага потекла активнее, стекая по пальцам, капая на хворост под ногами.
Факел коснулся дров.
Сосновая смола вспыхнула мгновенно. Яркая, ослепительная вспышка оранжевого, потом красного, потом ревущего, всепоглощающего белого. Треск огня взорвался, заглушил крики толпы, заглушил биение моего сердца, заглушил мысли, оставив только рёв пламени, пожирающего мир.
Жар ударил по ногам. Сначала ласково, почти нежно, обманчиво, словно обещая, что будет не так больно, что это пройдёт быстро.
Ложь. Всё ложь.
Секунда. Две.
Потом боль.
Настоящая, живая, пожирающая боль вцепилась в лодыжки острыми зубами, поползла выше по икрам, и я задохнулась. Крик рванулся из горла сам, помимо воли. Дикий, животный.
Подол платья задымился. Серая ткань (мамино платье, единственное, что от неё осталось, последняя память) почернела, скрутилась, начала тлеть, прилипая к коже, въедаясь в плоть.
Запах ударил в нос. Паленая шерсть, что-то сладковатое, приторное, отвратительное, от которого желудок перевернулся.
Моя плоть. Запах моей собственной горящей плоти.
Кто-то в толпе засмеялся. Высоко, истерично и радостно, наслаждаясь зрелищем.
Мышцы свело судорогой так резко, что я содрогнулась всем телом, ударившись спиной о столб. Тело пыталось убежать (дёргалось, извивалось, рвалось из верёвок) но некуда было бежать. Некуда скрыться от огня, который пожирал меня живьём, съедал по кусочку.
Мама. Мама, мне так страшно. Мне так больно.
Глупая мысль. Детская. Жалкая и наивная.
Мама не могла помочь. Она сгорела одиннадцать лет назад на этом же самом эшафоте, на этих же досках, и я смотрела из толпы, держась за руку тёти, не понимая, почему мама не встаёт, не кричит, не зовёт меня, почему просто горит молча, как свеча.
Почему она не спасла себя?
Семилетняя я не понимала. Кричала тёте, дёргая её за руку: «Почему мама не поднимает мёртвых? Она может! Она некромантка! Все так говорят! Почему она просто стоит?!»
Тётя заткнула мне рот ладонью. Грубо и больно. Прошипела в ухо: «Молчи. Молчи, или за тобой придут следом».
Я молчала. Смотрела, как мама горит. Ждала чуда, которое не пришло.
Теперь (одиннадцать лет спустя, стоя на том же эшафоте, чувствуя тот же жар у ног) я понимаю.
Не потому, что мама выбрала умереть молча. Не потому, что не хотела доказать обвинения. Не потому, что пожертвовала собой ради нас.
Потому что не могла.
Как и я.
Магии не было. Никогда не было. Только имя — О'Киф, ненавистное, окутанное легендами. Только слухи, передаваемые шёпотом: «Они некроманты. Поднимают мёртвых. Разговаривают с духами. Служат Тёмным».
Только ужас людей перед тем, чего не существует.
Дым заполнил лёгкие. Плотный, горячий, удушающий. Каждый вдох приносил огонь внутрь.
Мир поплыл. Лица размылись в оранжевое пятно.
Так вот как это.
Умирать.
Слёзы потекли. От дыма, от боли, от всего.
Я закрыла глаза.
Прости, Тамсин. Я обещала вернуться.
Ещё секунда.
А потом...
***
Ветер.
Холодный. Резкий. Невозможный.
Он обрушился на площадь внезапно, без предупреждения. Сильный, ревущий, сбивающий с ног, несущий запах надвигающейся грозы и чего-то ещё, чего-то дикого, первобытного, древнего.
Пламя у ног заколебалось, задрожало, словно испугавшись. Факелы в толпе погасли разом (десятки одновременно) оставив только дым, темноту и нарастающий страх.
Толпа завопила.
Не слова. Чистый животный ужас, крики, в которых не было ничего человеческого, только страх перед чем-то большим, опасным и смертельным.
Я распахнула глаза, не веря, не понимая, что огонь отступил, что холод вернулся, что я всё ещё жива.
Мир перевернулся.
Люди падали, сбивались с ног порывами ветра, как соломенные чучела. Женщина рухнула на камни, закрывая голову руками, кричала что-то нечленораздельное. Мясник попытался бежать, но ветер подхватил его, швырнул, покатил по булыжникам, как тростинку.
Что происходит? Землетрясение? Буря?
И тьма.
Огромная, чудовищная крылатая тень падала с ночного неба. Стремительно, бесшумно, прямо на эшафот, прямо на меня, и что-то внутри (инстинкт, древняя память крови, я не знала что) дрогнуло, узнавая, чувствуя что-то знакомое и опасное.
Смерть. Он нёс смерть на себе, в себе, вокруг себя.
Толпа взревела, но не от ярости больше. От ужаса. От парализующего ужаса.
— ВЕДЬМА ПРИЗВАЛА СИДОВ!
— ОДИН ИЗ ТЁМНЫХ ПРИШЁЛ ЗА СВОЕЙ СЛУЖАНКОЙ!
— БЕГИТЕ! ОНИ ЗАБЕРУТ НАС ПОД ХОЛМЫ!
Крики, паника, давка. Люди ринулись прочь, сбивая друг друга, топча упавших, давя детей и стариков в слепом, безумном бегстве.
Сиды. Они кричали про сидов.
Я не успела осознать, что это значит.
Удар.
Деревянные доски под ногами взорвались, разлетелись щепками, обломками, облаком пыли и дыма. Меня впечатало в столб так сильно, что спина взорвалась болью, а мир вспыхнул алым.
Ничего не вижу. Ничего не слышу. Только красное и тишина.
Потом всё вернулось разом, обрушилось, как лавина: боль, звуки, реальность.
В груди жгло. В ушах звенело так громко, что хотелось зажать их руками, заткнуть, сделать что угодно, лишь бы остановить этот пронзительный звон.
Я моргнула (раз, два, три) пытаясь сфокусироваться, заставить зрение вернуться, прочистить пелену перед глазами.
Туман рассеялся медленно, нехотя, и я увидела.
Хаос.
Эшафот разрушен. Доски расколоты, щепки повсюду. Пыль и дым застилали всё, превращая мир в размытое пятно.
Палач лежал у края помоста. Неподвижно, голова под неестественным углом.
Мёртв.
Глашатай метался на четвереньках, пытаясь встать, но что-то огромное (тень, фигура, я не могла разглядеть) метнулось к нему. Удар. Глухой, тошнотворный звук. Глашатай полетел в толпу и исчез в давке.
Маркус выхватил меч. Серебро сверкнуло. Освящённое лезвие, покрытое рунами, засветилось тускло-голубым.
