Жива. Всё ещё жива. Всё это реально.
Он услышал и посмотрел на меня. Быстро, искоса, металлический блеск скользнул по лицу.
— Больно?
Голос был ровным, почти равнодушным, словно спрашивал из вежливости, а не из заботы.
Я стиснула зубы.
— Нет.
Уголок его рта дёрнулся в насмешке.
— Плохая лгунья, ведьма.
— Не называй меня так. У меня есть имя.
— Какое?
Я помолчала, потому что мама учила никогда не давать фейри настоящее имя, но какая теперь разница? Он держал меня, и моя жизнь уже была в его руках.
— Верена. Верена О'Киф.
Он повторил медленно, словно пробуя на вкус:
— Верена.
Имя прозвучало странно из его уст. Мягче, чем я ожидала, но с чем-то опасным под мягкостью, как бархат, скрывающий лезвие.
— Хорошее имя для ведьмы.
— Сказал тот, что крадёт людей под холмы.
Между нами повисла тишина, и в ней было что-то тяжёлое, оценивающее, а потом он хмыкнул. Коротко, но в звуке слышалось одобрение.
— Справедливо.
Крылья ударили сильнее, и мы начали снижаться.
Сквозь деревья проступил собор. Огромный, каменный, с готическими башнями, что торчали в небо, как острые копья. Стены были обвиты плющом и казались чёрными в лунном свете, а разбитые окна зияли пустотой, словно глазницы черепа.
Мёртвый храм, забытый богами.
Куда он меня привёл?
Мы опустились перед главным входом, на каменную площадку, треснувшую и заросшую мхом. Приземление вышло жёстким. Он не замедлился, а просто сложил крылья и упал последние метры.
Но несмотря на резкость, его ноги коснулись камня уверенно. Тяжело, с глухим стуком, грациозно, как приземляется хищник после прыжка, контролируя каждое движение. Удар отозвался в моём теле, прокатился волной вверх по позвоночнику, и на мгновение его рука на моей талии сжалась крепче, удерживая меня.
Потом он разжал пальцы и отпустил, будто спохватившись, и отступил на шаг.
Мои ноги коснулись земли, и я тут же почувствовала, как колени начали подкашиваться. Ожоги не держали вес, боль вспыхнула острой волной, и я поняла, что сейчас упаду.
Качнулась вперёд, руки инстинктивно взметнулись, ища опору.
Он поймал меня снова. Одной рукой, легко, словно я ничего не весила, остановил падение. Его ладонь легла на талию, и жар его кожи просочился сквозь тонкую ткань платья, обжёг сильнее, чем должен был, оставляя ощущение, которое я чувствовала даже сквозь пульсирующую боль в ногах.
Мгновение. Я вновь была прижата к его груди, ощущала каждый изгиб твёрдых мышц под кожаным доспехом, и его дыхание, горячее, ровное, задело мои волосы.
Что-то мелькнуло в его взгляде, когда он смотрел на меня сверху вниз. Слишком быстро, чтобы разглядеть, но я заметила. Не поняла, но заметила.
Потом он снова отпустил, быстро, словно прикосновение ко мне было неприятным, и шагнул назад, давая пространство.
Я пошатнулась и схватилась за стену. Ледяной камень под пальцами помог поймать равновесие. Выпрямилась, заставляя ноги держать, и старалась не думать о ломоте, что терзала обожжённые лодыжки.
Не покажу слабость. Не дам ему понять, как мне плохо.
Огляделась, заставляя себя сосредоточиться на чём угодно, кроме боли, и увидела массивные двери. Резные, почерневшие от веков, покрытые глубокими трещинами. На поверхности едва различимы следы старой росписи: ангелы с пылающими мечами, демоны с рогами и когтями, битвы, в которых не было победителей. Только павшие.
Чей это был храм? Каким богам молились здесь, прежде чем покинули его гнить в забвении?
Воздух давил. Плотный, тягучий, словно пропитанный чем-то невидимым и древним, что просачивалось из камня, из самой земли под ногами, въедалось в кожу, заставляло магию (или то, что должно было быть магией) шевелиться беспокойно где-то глубоко внутри.
Фейри двинулся к дверям, не обернувшись, уверенный, что я последую, как послушная, покорная пленница.
Высокомерный ублюдок.
Он дошёл до порога и толкнул створку одной рукой. Легко, словно массивная дверь весила не больше пера. Она открылась с долгим, протяжным стоном, и звук прокатился по площадке, заставил меня поёжиться.
Тьма за дверью была абсолютной, живой, ждущей.
Он шагнул внутрь и начал растворяться в этой темноте, словно она узнала своего. Замер на пороге. Оглянулся через плечо, и одна бровь вопросительно приподнялась, с лёгкой насмешкой.
— Проблемы?
О, множество.
Но я не ответила вслух.
Скрестила руки на груди демонстративно, игнорируя то, как каждое движение заставляло лопнувшую кожу на запястьях протестовать, посылая острые вспышки вверх по рукам.
Подняла подбородок и встретила его взгляд прямо, не моргая, не отводя глаз.
— Ты только что похитил меня с казни. Привёз в заброшенный собор посреди леса, где никто не услышит, если я закричу. И теперь ожидаешь, что я просто последую за тобой в эту...
Я кивнула на зияющую темноту за дверью.
— ...очень гостеприимную тьму?
Я наклонила голову, и губы растянулись в подобие улыбки, холодной, лишённой тепла.
— Прости, если не спешу бросаться в объятия незнакомца. Даже если он вырвал меня из огня.
Секунда тишины. Две. Три.
Его лицо оставалось нечитаемым, но что-то промелькнуло в холодном серебре. Раздражение.
Потом уголок рта пополз вверх.
Оскал. Настоящий, хищный, обнажающий белые зубы, от которого по спине пробежал холодок, несмотря на всю мою показную храбрость.
— Умная.
Произнёс он, и на этот раз одобрение в голосе стало очевидным, ощутимым, словно я прошла какое-то задание, о котором не знала.
— Мне это нравится.
Он пожал плечами, движение текучее, ленивое, почти кошачье, и крылья дёрнулись следом: живое шелестнуло тихо, мёртвое издало скрежет, заставивший меня невольно поёжиться.
Но он даже не дрогнул, словно давно привык к этому звуку, к боли, которую он приносил.
— Тогда оставайся здесь. Твой выбор, в конце концов.
Сделал шаг внутрь.
Застыл.
Добавил, не оборачиваясь, голос стал почти скучающим:
— Правда, Инквизиция уже ищет тебя. У них есть ищейки, обученные специально для охоты на таких, как ты. Собаки чуют кровь за километр, знаешь ли.
Он наклонил голову слегка, словно прислушиваясь к чему-то далёкому.
— Твою почуют первой. Свежая, тёплая, полная... радости.
Слово прозвучало с усмешкой, почти издевательски.
— Для них ты как факел в ночи.
Голос стих, стал мягче, почти задумчивым:
— Интересно, сколько продержишься одна? Час? Два? Раны кровоточат, я вижу, как подол твоего платья намокает. Запах привлечёт не только собак. Волки здесь голодные, отчаянные. Они часто спускаются к руинам в поисках лёгкой добычи.
Пауза. Он прищурился, и металлический блеск его взгляда обещал тёмное веселье.
— Я их подкармливаю, знаешь ли. В обмен на... услугу. Они охраняют границы моей территории, не пускают непрошенных гостей. А я делюсь добычей.
Улыбка стала шире, хищнее.
— Интересно, сочтут ли они тебя непрошенной? Или всё-таки дождутся моего разрешения, прежде чем разорвать на части?
Между нами повисла тишина, тяжёлая, давящая, и потом он повернулся. Его взгляд сверкнул в темноте, словно два осколка луны.
— А может, лес убьёт раньше. Ночная прохлада крадётся тихо, душит медленно. Ты даже не заметишь, как уснёшь и не проснёшься. Или инфекция — ожоги гниют быстро без лечения. Или мёртвые, бродящие между деревьями, те, кто не был похоронен правильно, кто ищет живых, чтобы забрать под землю.
Улыбка расширилась, стала дьявольской, обещающей страшные муки.
— Но выбор, конечно, за тобой. Я не заставляю.
Он развернулся и растворился в темноте собора, уверенный (слишком уверенный) в том, какое решение я приму.
Я осталась одна на ледяной каменной площадке.
Лунный свет делал всё призрачным, нереальным, словно я попала в чужой сон. Тени от башен легли длинными полосами по земле, искажёнными, похожими на тёмные пальцы, тянущиеся ко мне. Лес вокруг замер, затаился, но я чувствовала его. Живой, голодный, ждущий.
Где-то вдалеке завыл волк.
Протяжно. Одиноко.
Потом второй подхватил. Третий.
Стая. И они были близко, слишком близко для моего комфорта.
Я посмотрела вниз на свои ноги, и желудок сжался. Подол платья обгорел, истлел местами, оставив рваные чёрные края. Кожа под ним красная, кое-где почерневшая, волдыри вздулись, некоторые уже лопнули, сочась прозрачной жидкостью.
Кровь стекала по голени, медленно, тёплая, оставляя алый след на бледной коже.
Упала на камень у моих ног.
Где-то в лесу волки завыли громче, ближе, словно почуяли.
Он прав. Они придут.
Я посмотрела на лес. На темноту между деревьями, густую, непроглядную, обещающую медленную смерть от холода, клыков или рук Инквизиции, которая придёт, как только возьмёт след.
Потом на открытую дверь собора. На чёрную пасть, что поглотила фейри секунду назад.
Два выбора. Оба плохие. Оба смертельные.
Но хотя бы внутри я узнаю почему. Хотя бы там будут ответы на вопросы, которые грызли меня с момента, когда он появился на площади.
Знание — власть. Единственная, что у меня осталась.
Я выдохнула долго, дрожаще. Туман вырвался изо рта и растворился в ледяном воздухе.
Сделала шаг к дверям.
Агония взорвалась в лодыжках, прокатилась огненной волной вверх, но я стиснула зубы, не позволяя себе остановиться, застонать, показать слабость, которую он обязательно заметит и запомнит.
