— Лжёшь.
— Нет. Я не лгу! Я искала эту магию годами! Рылась в доме, в подвале, в каждом проклятом сундуке! Искала книги, записи, хоть что-то, что объяснило бы, как её разбудить!
Выдавила я, и ненависть к собственной беспомощности поднялась волной, горячей и удушающей.
Голос сорвался, стал выше, отчаяннее:
— Ничего! Я не нашла ничего, потому что её нет! Мёртвые не шевелятся на мой зов! Они никогда не шевелились! Я просто хоронила их, читала молитвы, как учила мама, но это не магия. Это просто... слова! Пустые, бесполезные слова!
Дыхание сбилось, слова лились потоком, который я не могла остановить:
— Так что если ты думаешь, что я спасу тебя, что я сниму твоё проклятие, ты ошибаешься! Я бесполезна! Я ничто!
Тишина обрушилась после моих слов. Тяжёлая, звенящая, оглушающая.
Он смотрел на меня долго, слишком долго, изучая, словно пытался понять, лгу ли я или говорю правду, и я видела, как что-то менялось в его взгляде. Металл становился темнее, холоднее.
Потом его губы растянулись в улыбку.
Не добрую. Не успокаивающую.
Хищную. Жестокую. Обещающую боль.
— Ты ошибаешься. Магия есть. Я чувствовал её, когда снижался к площади. Древняя. Тёмная. Спящая, да, глубоко запрятанная, но она там. В твоей крови. В твоих костях.
Произнёс он тихо, и голос был спокойным, но под спокойствием чувствовалась сталь.
Он наклонился ближе, так близко, что я чувствовала его дыхание на своём лице. Горячее, пахнущее чем-то острым, как сера или пепел.
— Кровь О'Киф не может быть пустой. Слишком древняя. Слишком проклятая. Ты просто не знаешь, как её разбудить.
Пальцы на моём горле сжались. Не сильно, не до боли, но достаточно, чтобы напомнить, кто здесь главный, кто держит контроль.
— Но ничего. Я научу. У нас будет время. Много времени.
Голос упал до шёпота, бархатного, вкрадчивого, просачивающегося под кожу:
— А если окажется, что ты права, что магии действительно нет...
Он сделал паузу, и улыбка стала острее, страшнее.
— ...тогда узнаешь, почему меня когда-то называли Карателем.
Моё дыхание застряло в горле.
— Что?
Прошептала я, и голос сорвался на последнем звуке.
— Я делал вещи, от которых демоны из твоих легенд краснели бы от стыда. Пытки, длившиеся десятилетиями. Боль такую изощрённую, что жертвы умоляли о смерти, но я не давал даже этого милосердия. Заставлял их жить. Снова. И снова. Пока не насыщался их криками.
Продолжил он мягко, почти нежно, словно рассказывал сказку на ночь.
Он отстранился (чуть, всего на дюйм, но не убрал руку с моего горла) и посмотрел мне в глаза.
— Так что выбирай, Верена О'Киф. Быстро. Моё терпение тонко, как лезвие. А тьма во мне...
Голос стал жёстче, холоднее. Он улыбнулся, обнажая зубы.
— ...она всегда голодна.
Я смотрела на него. На резкое лицо, лишённое жалости, на нечеловеческий взгляд, на руку, что лежала на моём горле и могла сжаться в любой момент, раздавить дыхание одним движением.
У меня нет выбора.
Правда была горькой, как полынь, но я заставила себя проглотить её, принять.
Вернуться в Ашфелл — смерть на костре. Бежать — смерть в лесу от волков, холода или Инквизиции. Отказаться ему — смерть здесь, медленная, мучительная, такая, что костёр покажется милосердием.
Или...
Или согласиться. Выиграть время. Найти способ использовать ситуацию, выжить достаточно долго, чтобы найти выход, сбежать, или (если повезёт) найти в его библиотеке то, что поможет разбудить магию, которой, может, никогда не существовало.
Выживание — это не сдача. Это стратегия.
Я выдохнула долго, заставляя голос звучать ровно, без дрожи:
— Хорошо. Сделка.
Его брови приподнялись. Удивление было очевидным, словно он ожидал большего сопротивления, большей борьбы.
— Просто так?
В голосе послышалось недоверие.
— Я не дура. У меня нет выбора. Ты сильнее, быстрее, и я в твоём доме, на твоей территории. Спорить бессмысленно.
Ответила я, держа его взгляд, не отводя глаз, не моргая.
Пауза. Я набрала воздуха, собираясь с духом.
— Но у меня есть условия.
Удивление стало явным. Он отступил (минимально, всего на дюйм) но достаточно, чтобы я смогла вдохнуть полной грудью, почувствовать, что могу дышать без его жара, давящего на меня.
Уголок рта дёрнулся вверх. Почти улыбка, но с чем-то опасным в ней.
— Смелая. Мне это нравится. Говори свои условия, Верена О'Киф.
Произнёс он, и в голосе слышалось одобрение, настоящее и неожиданное.
Я оттолкнулась от колонны (осторожно, проверяя, держат ли ноги) и выпрямилась, насколько могла, заставляя себя встретить его взгляд на равных, хотя он возвышался надо мной, и равных здесь быть не могло.
Но иллюзия власти — тоже власть.
— Первое. Ты не причинишь мне вреда. Физически. Пока я выполняю свою часть сделки, пока пытаюсь помочь тебе.
Начала я, и голос не дрогнул, вышел чётким, твёрдым.
Он наклонил голову, изучая меня, словно оценивая наглость.
— Согласен. Если ты не дашь мне причину. Если не попытаешься сбежать, предать, убить.
Справедливо. Хотя причину он может найти любую.
— Второе. Я свободна ходить по собору. Изучать библиотеку, читать книги. Не узница в запертой комнате, не раба на цепи.
Продолжила я, не давая себе времени передумать, испугаться.
Он усмехнулся. Коротко, без тепла.
— Согласен. Но за границы собора без меня нельзя. Инквизиция охотится, и барьеры держат их снаружи, но стоит тебе выйти, почуют мгновенно. И мёртвые в лесу опаснее, чем ты думаешь. Поверь мне на слово.
Пауза.
Значит, я всё равно пленница. Просто клетка больше.
Но я кивнула, принимая. Это было лучше, чем ничего.
— Третье...
Я сделала паузу, набираясь смелости, зная, что это условие может разозлить его, но не в силах остановиться.
— Скажи мне своё имя. Настоящее. Не титул, не прозвище. Имя.
Он замер.
Что-то промелькнуло в его взгляде. Слишком быстро, чтобы разглядеть, но я увидела. Боль. Настоящая, глубокая, старая боль, спрятанная так глубоко, что он почти скрывал её. Почти.
Тишина растянулась (долгая, тяжёлая, давящая) и я начала думать, что он откажется, что это условие было слишком, что я переступила черту.
Когда он заговорил, голос был тихим, будто имя причиняло физическую боль, вырывало что-то из груди:
— Морикай.
Пауза. Он сглотнул, и я увидела, как напряглась его челюсть.
— Меня звали Морикай. Когда-то. Давно.
Звали. Прошедшее время. Как будто тот, кем он был, умер, и остался только этот. Проклятый, одинокий, прячущийся в руинах.
Что-то кольнуло в груди. Не жалость, не совсем, но что-то близкое, неприятное, нежелательное.
Не привязывайся. Используй его, как он использует тебя. Это просто сделка. Ничего больше.
Я оттолкнула чувство, запихнула глубже, туда, где оно не могло помешать.
Протянула руку. Ладонь вверх, открытая, честная. Грязь под ногтями, ссадины на запястьях, дрожь в пальцах. Всё видно, всё обнажено, но я не прятала.
— Тогда у нас сделка, Морикай.
Он смотрел на мою руку долго, слишком долго, изучая её, словно это была ловушка, западня, что-то опасное, чего нужно бояться.
Потом (так медленно, что я почти усомнилась, сделает ли он это) накрыл её своей.
Большая, горячая, покрытая шрамами ладонь поглотила мою полностью, и жар пульсировал, просачивался сквозь кожу, почти обжигал, оставляя ощущение, что его прикосновение выжгло след, который останется даже после того, как он отпустит.
Пальцы сжались. Крепко, почти до боли, удерживая, не давая отдёрнуть руку.
— Сделка. Но знай, ведьма: если попытаешься сбежать, я найду. Где бы ты ни спряталась, в каком лесу, в каком городе, в какой проклятой дыре. Найду и верну.
Повторил он, и голос был низким, гулким, как клятва, данная перед богами.
Он притянул меня ближе (одним рывком, неожиданным) пока я не оказалась в дюйме от его груди, пока вновь не почувствовала жар, исходящий от него волнами.
Металлическое серебро потемнело, и на секунду (короткую, пугающую секунду) чернота поглотила его полностью, оставив только бездонную пустоту, в которой не было ничего человеческого, ничего живого.
Потом серебро вернулось, но что-то во мне сжалось от увиденного и похолодело.
Что он такое?
— Если попытаешься предать, я убью. Медленно. Болезненно. С удовольствием. Заставлю умолять о смерти, но не дам её, пока не насыщусь твоими криками, пока не выпью каждую каплю твоего страха.
Прошептал он, и в голосе прозвучало что-то нечеловеческое, древнее, первобытное.
Его дыхание обожгло мою щёку, слова просочились под кожу, въелись в память.
— Понятно?
Я не отводила взгляда, не позволяла себе дрожать, хотя каждый инстинкт кричал: беги, беги, пока можешь.
Но бежать было некуда.
Я сжала его руку в ответ (так же сильно, игнорируя вспышки боли от ран на запястьях) и позволила губам растянуться в улыбке, холодной и острой.
— Кристально. Но если ты попытаешься причинить мне вред без причины, нарушишь условия, клянусь всем тёмным и забытым: я найду способ. Найду способ разбудить каждый труп в этом лесу, в этой земле, под этими камнями. Заставлю их разорвать тебя на куски, пока ты жив и чувствуешь каждый укус, каждый разрыв плоти.
Ответила я, и голос вышел тверже, чем я чувствовала.
