— Не знаю. Но стараюсь не выставлять тебе счёт за то, что мне больно.
Она ничего не ответила. Но её лицо изменилось. Не смягчилось даже. Просто впервые за разговор она, кажется, увидела перед собой не человека-ответ, не человека-уклон, не вежливое пустое место, а кого-то менее пригодного и более живого.
Они сидели дольше, чем вчера. Говорили меньше. Это странно: иногда честный разговор состоит не из великих признаний, а из того, что люди перестают забивать тишину мусором. Марина рассказала, что устала ждать не поступков, а присутствия. Илья слушал. Несколько раз хотел оправдаться. Один раз почти начал. Потом прикусил язык. Не как герой. Как человек, который наконец заметил, что во рту у него не только язык, но и тормоза.
Когда они вышли из кафе, дождь стал мягче. Марина раскрыла зонт.
— Не провожай, — сказала она.
Вчера он не провожал, потому что растерялся. Сегодня хотел проводить, чтобы доказать, что может быть рядом. Она, видимо, почувствовала в этом доказательстве старую липкость.
— Хорошо, — сказал он.
— И не пиши красивое сообщение.
— Не буду.
Она ушла. Он стоял у кафе и смотрел, как её зонт растворяется в мокрых огнях. Боль была. Но в ней не было вчерашнего театра. Она не требовала немедленно стать красивой, благородной или мстительной. Просто боль. Обычная. Серая. Без спецэффектов. Как дождь.
Дома Илья первым делом посмотрел на кружку. Синяя стояла в раковине. Треснувшая — на подоконнике. Он точно утром поставил её в раковину. Точно. Или потом машинально вернул? Он не помнил. От этого стало нехорошо.
Он открыл переписку с Кириллом. Пальцы дрожали не сильно, но достаточно, чтобы раздражать.
«Кир. Я пропал. Мне стыдно. Я не знаю, можно ли ещё вернуться, но я хочу попробовать».
Он смотрел на сообщение минут пять. Оно было некрасивое. Голое. Без защиты. Без юмора, которым можно заранее простить себя. Без «как-нибудь». Без «если что». Почти неприличное.
Он отправил.
Потом сразу захотелось умереть маленькой, аккуратной смертью под одеялом. Телефон не ответил. Конечно, не ответил. Кирилл мог спать. Мог быть занят. Мог прочитать и решить, что поздно. Мог вообще сменить номер, хотя сообщение ушло. Мог сидеть сейчас где-нибудь с нормальными друзьями, которые не исчезают на три года, а потом не приходят со своей просроченной искренностью, как с тухлой рыбой в подарочной упаковке.
Илья положил телефон экраном вниз. Потом перевернул. Потом снова вниз. Потом сказал себе:
— Не проверяй.
Проверил через двадцать секунд. Ничего.
В 00:31 Денис прислал одно сообщение: «Надеюсь, завтра ты будешь в форме». Илья прочитал и чуть не написал: «Да, конечно». Даже сейчас. Даже после всего. Рука сама потянулась к старому ошейнику. Он выключил экран.
Мать он так и не набрал. И это было не победой, а трусостью. Он понимал. Завтра, сказал он себе. И тут же напрягся. Завтра. Слово стало подозрительным. Раньше оно было мусорным баком для всего, что не помещалось в сегодня. Теперь оказалось, что бак могут не вывезти.
Он лёг в 00:58. День был другим. Не хорошим. Не исцеляющим. Господи, какое мерзкое слово, если произнести его в однокомнатной квартире с грязной тарелкой на столе. Просто другим. Он отказал Денису. Оставил зверя на стекле. Поговорил с Мариной без привычной бухгалтерии. Написал Кириллу. Не позвонил матери. Не стал героем. Не стал новым человеком. Скорее старый человек наконец перестал немного притворяться мебелью.
Может, этого достаточно, подумал он. Может, завтра наступит.
В семь двенадцать утра телефон снова лежал на полу экраном вверх.
«Оплатить интернет».
Илья открыл глаза и не пошевелился.
Дождь висел за окном. Треснувшая кружка стояла на подоконнике. Денис написал в 6:48. Мать звонила в 6:59. Марина прислала голосовое на сорок две секунды.
В переписке с Кириллом последним снова было старое сообщение трёхлетней давности:
«Ты живой вообще?»
Илья смотрел на экран так долго, что тот погас.
В темноте чёрного стекла отразилось его лицо.
— Ну ладно, — сказал он тихо. — Значит, недостаточно.
Глава 3. Маленькая власть над чужими репликами
На третий четверг Илья уже не сел на кровати медленно, как человек, которого только что вынули из-под завалов. Он вскочил. Резко, зло, с таким чувством, будто где-то в невидимой диспетчерской сидел мелкий бог средней руки, нажимал кнопку «повтор» и ждал, когда подопытный начнёт бегать по клетке. Телефон лежал на полу. «Оплатить интернет». Семь двенадцать. Дождь. Кружка. Денис. Мать. Марина. Кирилл. Вся эта дешёвая декорация персонального ада, собранная из будничных предметов: треснувшей керамики, мокрого стекла, непрочитанных сообщений и слова «выручишь», которое теперь хотелось распечатать, свернуть трубочкой и засунуть Денису в его аккуратную уверенность.
Илья поднял телефон и первым делом не стал проверять, какой сегодня день. Он уже знал. Вместо этого открыл камеру и сфотографировал комнату: кружку на подоконнике, тумбочку, одеяло, телефонную зарядку, носок у ножки стула. Потом снял короткое видео. Провёл камерой по окну, по дождю, по себе в зеркале, где стоял лохматый, злой, в футболке, похожей на тряпку из автомастерской. В конце сказал в объектив:
— Если завтра это опять исчезнет, значит, я либо сошёл с ума, либо мир решил, что я слишком тупой для одного раза.
Он посмотрел видео. Голос был хриплый, лицо неприятное, фон жалкий. Никакой мистики. Просто взрослый мужик снимает свою однокомнатную квартиру, потому что календарь сломался. Почти блогер. Только без рекламы матрасов и надежды на монетизацию.
Он положил телефон на стол, открыл заметки и написал заголовок: «ЧЕТВЕРГ». Потом задумался и добавил: «СУКА». Получилось честнее. Ниже начал список: 7:12 — телефон на полу, интернет. 6:48 — Денис. 6:59 — мать. Марина — голосовое 42 сек. Мальчик у метро рисует зверя. Денис приходит к столу, если отказать. Марина в кафе, серый свитер. Кирилл не отвечает. День повторяется, даже если сделать почти всё иначе. Последнюю фразу он перечитал несколько раз. «Почти всё иначе» звучало обидно. Вчера он ведь старался. Отказал Денису. Не стёр чужого зверя. Сказал Марине что-то более-менее живое. Написал Кириллу. И всё равно проснулся в той же клетке. Значит, либо он сделал недостаточно, либо правила были другими, либо правил не было вообще. Последнее было хуже всего. Илья мог жить в неприятной системе, если понимал её механику. Детство, работа, отношения — да что угодно. Дай человеку схему унижения, и он рано или поздно найдёт, где повесить куртку. Но если схема отсутствует, тревога начинает строить свою. А тревога у Ильи была талантливая. Ей бы генеральным директором, она бы за неделю оптимизировала весь ад.
Он решил провести эксперимент. Не философский. Не духовный. Нормальный человеческий эксперимент: изменить день так сильно, чтобы реальности стало стыдно повторять его без правок. Для начала он взял треснувшую кружку с подоконника, открыл мусорное ведро и бросил её туда. Кружка ударилась о дно, не разбилась, только глухо стукнула, как будто даже мусор был против драматургии.
— Отлично, — сказал Илья. — Минус один символ.
Потом он открыл сообщение Дениса и написал: «Нет. Не выручу». Посмотрел. Стёр. Слишком радикально. Слишком похоже на подростка, который впервые нашёл мат в интернете. Написал: «Сегодня не смогу. У меня другие дела». Пауза. Отправил. Без «прости». Без смайла. Без мягкой подушечки под чужое неудобство. После отправки его, как и вчера, затошнило, но уже меньше. Видимо, организм начал понимать, что отказ не мгновенно вызывает молнию в потолок. Или просто решил умереть позже.
Мать позвонила, когда он стоял на кухне, а не в ванной. Он специально не натягивал джинсы, чтобы сбить унизительную повторяемость семейной сцены с одной штаниной. Телефон зазвонил. Илья взял сразу.
— Мам, привет. Я проснулся. Я не заболел. Витамины не пил. Давление не мерил. Позвоню тебе вечером, если смогу говорить спокойно. Сейчас не могу.
На том конце повисла пауза. Такая плотная, что её можно было намазывать на хлеб.
— Илья? — осторожно сказала мать.
— Да.
— Ты чего такой?
— Никакой. Просто заранее ответил на основные вопросы.
— Ты издеваешься?
Он закрыл глаза. Вот оно. Первый поворот. Стоило ему не пройти по старому сценарию, как мать испугалась и сразу достала знакомый инструмент: обиду. Не потому что плохая. Потому что у каждого человека свой домашний набор отвёрток, которыми он чинит других. У Веры Павловны была тревога, обида и борщ в пластиковом контейнере. На все случаи жизни.
— Нет, мам, — сказал он. — Не издеваюсь.
— Тогда нормально разговаривай.
Внутри у него что-то дёрнулось от слова «нормально». Оно уже третий день ходило за ним, как пьяный сосед с просьбой одолжить соль.
— Я не хочу нормально. Я хочу коротко. Я жив, я проснулся, я занят, я позвоню позже.
— Ты опять нервный.
— Да. Я нервный.
И это «да» вдруг повисло между ними как новая мебель в старой комнате. Мать не знала, куда его поставить. Обычно он спорил или успокаивал. А тут просто согласился.
— Может, тебе к врачу? — сказала она тише.
Илья чуть не рассмеялся. Врач, конечно, был бы прекрасен. «Доктор, у меня третий раз один и тот же четверг». Доктор поправляет очки: «А в семье повторяющиеся четверги были?» Мать на заднем плане: «Я же говорила, витамин Д».
— Может, — сказал он. — Но не сейчас.
— Ты мне не нравишься сегодня.
— Себе я тоже пока так себе.
Это вырвалось случайно. Без подготовки. Мать замолчала. Илья вдруг понял, что за всю взрослую жизнь почти ни разу не говорил ей такие вещи без упаковки. Не «устал, но нормально», не «работы много», не «всё хорошо», а прямо: себе я тоже так себе. Мать не умела с этим обращаться. Её любовь была как старый советский шкаф: прочная, тяжёлая, с запахом нафталина, но ящики открывались только на половину.
— Ты поешь, — сказала она наконец.
Вот и весь ответ. Не потому что не услышала. Может, услышала слишком сильно. Просто у неё вместо «мне страшно за тебя» изо рта выходило «поешь». У людей вообще много чувств выходят не теми словами. Особенно у родителей. Особенно у тех, кто сам когда-то выжил, не имея права развалиться.
— Поем, — сказал Илья.
— И не пей кофе натощак.
— Мам.
— Всё, всё. Молчу.
Она не молчала ещё две минуты, но уже мягче. Потом отключилась. Илья посмотрел на телефон и почувствовал странное. Не победу, нет. Победа пахнет фанфарами, а здесь пахло остывшим чайником и чуть подгоревшим страхом. Но он не исчез. Это было главным. Разговор прошёл, мать осталась матерью, он остался сыном, никто не умер, хотя местами было похоже на репетицию.
Он вышел из дома раньше. Специально. Сосед с мусором ещё не успел появиться у лифта. Женщины в зелёной куртке у аптеки тоже не было. Курьер на велосипеде не проехал. Мир, оказывается, можно было чуть-чуть обогнать. Илья спустился по лестнице вместо лифта, чувствуя себя идиотом, который пытается победить вселенную через подъезд без ремонта. На втором этаже пахло жареным луком. На первом — мокрой собакой. У входа в подъезд дворник в оранжевой жилетке курил под козырьком и смотрел на дождь с выражением человека, который давно подозревал погоду в личной неприязни.
— Доброе, — сказал дворник.
Илья кивнул. Вчера он его не видел. Позавчера тоже. Новая деталь. Значит, день не был бетонным. Значит, можно было ковырять.
У метро мальчика ещё не было. Витрина была чистая, запотевшая, пустая. Илья встал под козырёк и стал ждать. Через четыре минуты пришла женщина с ребёнком. Мальчик тащился, как маленький заключённый дошкольного режима. Женщина уже говорила по телефону. Всё сходилось. Мальчик подошёл к стеклу и начал рисовать зверя.
На этот раз Илья не дождался фразы про ерунду. Он присел рядом, чувствуя, как колени жалуются на эту внезапную педагогическую акцию.
— У него хвост неправильный, — сказал он.
Мальчик посмотрел на него подозрительно.
— Почему?
— Слишком похож на нормальный. Если зверь странный, хвост должен быть увереннее.
Мальчик прищурился и добавил хвосту три пера. Потом ещё одно, совсем нелепое.
— Так? — спросил он.
— Лучше.
Женщина обернулась.
— Вы кто?
— Прохожий.
— Очень приятно. Нам в сад.
— Он сейчас закончит.
Илья сам услышал, как это прозвучало: взрослый незнакомый мужчина указывает женщине, когда её ребёнок закончит рисовать на витрине у метро. В любой другой день он бы сам вызвал на себя полицию изнутри собственной головы. Женщина поджала губы.
— У вас свои дети есть?
— Нет.
— Тогда не надо.
Вот это было больно неожиданно. Не потому что он хотел детей прямо сейчас, под козырьком, в комплекте с мокрой витриной. А потому что «нет» прозвучало как диагноз непригодности. Нет детей — не лезь. Нет семьи — не знаешь. Нет диплома — не говори. Нет успеха — молчи. Вся жизнь состояла из невидимых пропусков в право быть услышанным.
Илья поднялся.
— Вы правы, — сказал он. — Не надо.
Мальчик быстро посмотрел на него. В этом взгляде была маленькая обида предательства. Илья вдруг понял, что сейчас повторяет старый фокус: стоит кому-то нажать на правильную кнопку, он отступает, улыбается и уступает место, даже если место было его всего на секунду.
Женщина взяла ребёнка за руку.
— Пойдём, художник.
Слово снова прозвучало с раздражением. Мальчик опустил рукав к стеклу, чтобы стереть зверя. Илья сказал:
— Не стирай.
Тихо, но твёрже.
