Женщина посмотрела на него уже не раздражённо, а опасливо.
— Что?
— Я не про воспитание. Вы как хотите. Просто пусть рисунок останется. Он никому не мешает.
Пауза. Женщина хотела что-то сказать, но в телефоне у неё закричал чужой голос. Она отвернулась на секунду. Мальчик не стал стирать зверя. Только добавил ему маленький глаз. Потом они ушли. Зверь остался на стекле, уродливый и важный, как доказательство, что иногда жизнь держится на одном лишнем пере.
Илья пошёл в метро с чувством, будто совершил подвиг размером с грязную пуговицу. Мелко, смешно, но всё-таки не ноль.
На работе Денис пришёл раньше — в 10:37. Видимо, отказ утром ускорил его эволюцию из сообщения в физическое тело. Он появился у стола с тем самым лицом, где дружба уже сняла пиджак и готовилась перейти к силовому методу.
— Илюх, можно тебя?
— Можно, — сказал Илья и сразу пожалел. Слово «можно» было слишком широким. В него Денис мог въехать на грузовике.
Они отошли к окну в переговорке. За стеклом уныло мокли крыши, кондиционеры, антенны и прочие доказательства цивилизации, которая так старалась, а всё равно получилась офисом.
— Слушай, я не очень понял твой ответ, — сказал Денис.
— Какой именно?
— «У меня другие дела». Что за дела?
Илья посмотрел на него. Вот оно. Главный вопрос всех людей, привыкших к твоей доступности: докажи, что у тебя есть уважительная причина принадлежать себе. Не просто «не могу». Нет. Предъяви справку. Похороны, температура, кровь, пожар, ребёнок, суд. Своя жизнь без чрезвычайной ситуации не считается.
— Личные, — сказал Илья.
Денис усмехнулся.
— Мы все люди, у всех личные. Но есть рабочие обязательства.
— Я свои рабочие обязательства сделал.
— Не совсем. Команда рассчитывает, что ты подключишься.
— Команда или ты?
Денис перестал улыбаться. Илья почувствовал укол страха — короткий, горячий. Раньше он бы на этом месте сразу смягчил: «я не в претензию», «просто уточняю», «давай посмотрю вечером». Страх уже открыл рот, чтобы произнести одну из этих влажных тряпок.
— Ты чего такой резкий? — спросил Денис.
— Не знаю. Наверное, впервые говорю коротко.
— Слушай, если у тебя ко мне какие-то претензии, ты скажи нормально.
Илья чуть не сказал: «нет претензий». Эта фраза вообще должна продаваться в аптеках рядом с успокоительными. «Нет претензий» — для временного снятия симптомов честности.
— Есть, — сказал он.
Денис поднял брови.
— Интересно.
— Ты часто называешь срочным то, что просто не хочешь делать сам или плохо организовал заранее. А я часто соглашаюсь, потому что боюсь выглядеть ненадёжным. Потом злюсь на тебя, хотя сам сказал да. Это довольно тупая схема.
Денис смотрел на него с таким лицом, будто Илья внезапно начал говорить на древнегреческом, да ещё и оскорбительно.
— Ничего себе утро, — сказал он.
— У меня тоже такое ощущение.
— Ты хочешь сказать, я на тебе езжу?
Старый Илья тут бы испугался. Потому что фраза «ты хочешь сказать» — это ловушка. Тебя заставляют либо взять обратно смысл, либо стать агрессором. Он чувствовал, как внутри поднимается желание отступить: ну нет, не ездишь, я не так выразился, всё сложнее, я тоже виноват, мы команда. Но сегодня он уже трижды видел, как мир перезаписывает его попытки, и от этого устал сильнее, чем боялся.
— Да, — сказал он. — Иногда ездишь. А я иногда сам ложусь на дорогу. Так точнее.
Денис хмыкнул. Не весело. Но и не взорвался. Это было почти разочаровывающе. Тревога внутри Ильи заранее построила театр катастрофы: Денис орёт, увольняет, все смотрят, охрана выводит, мать плачет над его трудовой книжкой. А Денис просто стоял, смотрел в окно и крутил в руке телефон.
— Ладно, — сказал он наконец. — Сегодня сам разберусь.
Эти слова должны были принести облегчение. Но Илье стало пусто. Его как будто сняли с крючка, на котором он провисел много лет, а он вместо свободы почувствовал отсутствие крючка. Странная штука: когда тебя долго используют, ты можешь начать путать свою нужность с любовью к месту, где тебя используют.
— Спасибо, — зачем-то сказал он.
Денис посмотрел на него.
— Вот это лишнее.
И ушёл. А Илья остался у окна и подумал, что Денис, возможно, не абсолютный демон. Просто человек, который пользовался дверью, пока она открывалась. А Илья всю жизнь стоял рядом и изображал гостеприимную дверь. Вина за сквозняк, конечно, коллективная.
К обеду он решил проверить главный страх: если сделать всё по-другому, день всё равно вернётся? Он купил в столовой не привычную гречку с сухой курицей, а суп, который выглядел так, будто в него кто-то долго смотрел и потерял надежду. Позвонил матери сам, до её сообщения. Сказал: «Я поел». Она обрадовалась, потом сразу спросила, почему голос странный. Он сказал: «Потому что день странный». Она ответила: «Все дни странные, если не спать нормально». В каком-то смысле это было самое близкое к философии, что мать могла выдать без подготовки.
Потом он открыл блокнот. Вырванный вчера лист, конечно, исчез. Чистый первый лист снова смотрел на него белой, наглой мордой. Илья написал: «Мальчик не стёр зверя». Подумал. Дописал: «Пока взрослые спорили, кому принадлежит его ерунда». Получилось лучше. Или хуже. Он не понял. Но лист не вырвал. Положил блокнот в сумку, будто прятал маленькое незаконное животное.
К вечеру он решил не идти в кафе. Вот просто не идти. Если всё повторяется, зачем опять ставить Марину за стол у окна, себя напротив, официанта в роль свидетеля, боль в чашку? Он написал ей: «Давай поговорим не в кафе. Я могу приехать туда, где тебе удобно. Или пройтись». Ответ пришёл не сразу. Эти десять минут он прожил как отдельный маленький роман про человека, который ненавидел неопределённость и поэтому каждые пятнадцать секунд проверял мессенджер, будто там могли выдать справку о его ценности.
Марина ответила: «Пройдёмся. У набережной в 19:30».
Новая сцена. Новая декорация. Илья даже почувствовал азарт. Не радость — осторожный азарт лабораторной крысы, которая нашла щель в стене.
Набережная была мокрой, холодной, с фонарями, отражёнными в асфальте. Река шла темно и равнодушно. Марина стояла под зонтом, руки в карманах пальто. В сером свитере, да, но уже не за столом. Это почему-то делало её настоящей сильнее. В кафе люди часто говорят не то, что чувствуют, а то, что помещается между меню и счётом. На улице сложнее притворяться. Дождь сразу портит красивую позу.
— Почему не кафе? — спросила она.
— Я не хотел повторять.
— Что?
Илья чуть не попался. Нельзя же сказать: наш вчерашний разговор уже был два раза, и оба закончились плохо, хотя второй чуть менее плохо, так что я решил сменить локацию, как игрок в дешёвой компьютерной игре.
— Наши обычные разговоры, — сказал он. — Стол, чай, я киваю, ты устаёшь, я изображаю понимание.
Марина внимательно посмотрела на него.
— Ты сегодня странный.
— Все так говорят.
— Кто все?
— В основном я.
Они пошли вдоль воды. Сначала молчали. Илья держал руки в карманах, чтобы не начать жестикулировать как человек, продающий собственное раскаяние. Марина шла рядом, но не близко. Между ними помещалась вся их история: недосказанное, отложенное, обиды без протокола, его «я стараюсь», её «я устала», его скрытые счета, её усталость платить за то, чего она не покупала.
— Я вчера думала, — сказала она.
Илья вздрогнул от слова «вчера». Для неё вчера было средой. Для него — уже несколько четвергов назад. У времени, оказывается, тоже бывают разные версии в паре, даже без фантастики.
— О нас? — спросил он.
— О тебе. О себе. О том, что я всё время пытаюсь понять, где ты настоящий.
— И где?
— Не знаю. Иногда кажется, что тебя включают только в моменты, когда есть риск потерять.
Он хотел возразить. Потом понял, что это правда. Он действительно оживал в угрозе. Когда Марина уходила — он чувствовал любовь. Когда Денис давил — он чувствовал злость. Когда мать тревожилась — он чувствовал себя сыном. Когда Кирилл исчез из жизни — он чувствовал дружбу как вину. В обычные дни он был распределён по обязанностям, как коммунальные платежи.
— Возможно, — сказал он.
Марина усмехнулась.
— Ты сегодня решил соглашаться со всем?
— Нет. Просто пытаюсь не уворачиваться.
— А раньше уворачивался?
— Постоянно.
— Зачем?
Вопрос был простой. До обидного. Илья посмотрел на реку. На воде расходились круги от дождя. Тысячи маленьких повторений. Каждая капля падала, делала свой круг и исчезала. День сурка для воды. Никто не драматизирует. Может, вода потому и выдерживает.
— Я боялся, что если скажу прямо, ты уйдёшь, — сказал он. — Или разозлишься. Или посмотришь на меня так, будто я меньше, чем казался.
— И поэтому ты стал меньше сам?
Он остановился. Марина прошла ещё два шага, потом тоже остановилась.
Фраза была слишком точной, но не нарочно жестокой. Она не ударила. Она просто открыла дверь в комнате, где давно воняло.
— Похоже на то, — сказал он.
Марина опустила зонт чуть ниже. На лице у неё была усталость, но уже без прежней каменной гладкости.
— Илья, я не знаю, что с этим делать. Правда.
— Я тоже.
— Тогда зачем мы разговариваем?
Старый ответ: чтобы ты осталась. Красивый ответ: чтобы быть честными. Умный ответ: чтобы понять, есть ли у нас будущее. Все ответы были отчасти правдой и отчасти инструментами. Илья устал от инструментов. Он чувствовал себя человеком, который всю жизнь ходил на близость с набором отвёрток.
— Потому что я не хочу исчезать молча, — сказал он.
Марина ничего не сказала. Но не ушла. Они дошли до моста. Там ветер был сильнее, и дождь летел почти горизонтально. Илья вдруг рассмеялся.
— Что? — спросила она.
— Я просто понял, что всё это очень пафосно. Набережная, дождь, разговоры о том, что я исчезаю. Не хватает только скрипки и голубя с депрессией.
Марина неожиданно улыбнулась. Настояще. На секунду он увидел ту женщину, с которой когда-то было легко смеяться над чужими плохими вывесками, спорить о фильмах и покупать дурацкие булочки в пекарне, хотя оба обещали не есть мучное по вечерам. Эта женщина не вернулась к нему. Она просто мелькнула, как свет в окне поезда. Но этого хватило, чтобы стало больно.
— Ты умеешь быть живым, когда не стараешься, — сказала она.
— Редкий талант. Почти не пользуюсь.
Они расстались у остановки. Без решения. Без объятий. Она сказала: «Я напишу». Он не спросил когда. Это было почти подвигом. Внутри всё орало: уточни, возьми срок, добейся гарантии, не оставляй неопределённость открытой, она же сожрёт тебя ночью. Но он не спросил. Просто кивнул.
Дома его ждал телефон. На экране было сообщение от Кирилла.
Илья замер в дверях, даже куртку не снял. Сердце ударило в грудь так сильно, будто решило выйти и прочитать само.
Кирилл написал: «Ты охренел, конечно. Но я живой».
Всего пять слов. Не прощение. Не объятие. Не «брат, я скучал». Просто пять слов, от которых у Ильи вдруг подогнулись колени. Он сел прямо на пол в коридоре, среди мокрой обуви, пакета с мусором, который так и не вынес, и чужого запаха подъезда на куртке. Телефон лежал в руке тёплый, почти живой.
Он начал печатать: «Я знаю. Прости». Остановился. «Прости» было нужно. Но за ним уже тянулся привычный хвост: успокой меня, скажи, что ничего страшного, сними с меня вину, дай мне быстро стать хорошим обратно. Он стёр. Написал: «Да. Я охренел. Мне стыдно. Рад, что ты ответил».
Кирилл не ответил сразу. Илья положил телефон рядом с собой и сидел на полу. В квартире было темно. За окном дождь. На столе блокнот. В мусорном ведре кружка. Он специально пошёл проверить. Она была там. На дне пакета, среди чайных пакетиков и упаковки от хлеба. Он посмотрел на неё, как на улику: да, сегодня было иначе. Не казалось. Не сон. Не просто мыслительная жвачка. Он делал разрывы в ткани четверга.
В 00:12 Кирилл написал: «Давай без больших речей. Кофе завтра?»
Илья долго смотрел на слово «завтра». Оно стояло на экране как издевательство и обещание одновременно. Завтра. Главное слово всех трусов, мечтателей, тревожных людей, хороших сыновей, плохих друзей, уставших любовников и тех, кто собирается начать жить, как только жизнь перестанет мешать. Он написал: «Да». Потом добавил: «Если оно наступит». Стёр. Нельзя было. Кирилл решит, что он опять драматизирует или пьян. Написал просто: «Да. Где и во сколько?»
Ответ: «В 19. На старом месте».
