Дрем в ответ лишь приподнял брови, и троица двинулась по коридору к месту сбора отряда. Тишина между ними натягивалась, как струна. Имба решил разрядить ее вопросом:
– Так… откуда вы?
Первым отозвался Дрем. Его голос был тихим, будто присыпанным тем самым песком, из которого он явился.
– Я из Обители Белых песков, что на западе. – Он замолчал, подбирая слова с той же тщательностью, с какой ремесленник подбирает инструмент. – Там все просто, по старинке. Никакого электричества. Наши предки пробовали ставить ветряные мельницы, но они давно истлели и рассы́пались. Мы живем, полагаясь только на природу и собственные руки. Торгуем с другими Обителями едой, грибница у нас особенно хорошо растет.
Тони хмыкнул, и этот звук был резким, как щелчок.
– Природа? У нас, в Обители Ядовитых пустошей, природа – первый враг. А второй – южане. С ними мы постоянно воюем. Защита других Обителей – вот наш главный товар. – Его цепкий взгляд впился в Имбу. – А ты откуда?
– Я из Обители Сетера. Он мой отец, – ответил Имба, чувствуя, как под этим взглядом на его щеках выступает краска. – Там все иначе. Технологии, наука…
– Технологии? Наука? – Тони фыркнул, и в его голосе зазвучала горькая усмешка. – Это для тех, кто греется в теплых подземельях и не ведает, что такое настоящий голод или страх, застывающий в жилах. – Он понизил голос. – Мы учились иному. Мы используем углекислотные облака, которые создаем из сухого льда. Они накрывают южан, и те впадают в спячку, будто тушканчики зимой. А потом наши отряды подходят вплотную и… завершают дело.
Имба побледнел. Слова повисли в воздухе, холодные и тяжелые.
– Это… жестоко, – едва слышно выдохнул он.
– Жестокость – это их язык, – парировал Тони, не моргнув глазом. – Мы лишь отвечаем тем же.
Молчавший до этого Дрем поднял взгляд. Его задумчивые глаза, казалось, видели что-то далекое, за пределами этих каменных стен.
– Не все южане злы, – тихо, но очень четко произнес он. – Среди них есть и те, кто ищет мира.
Тони усмехнулся, и в его улыбке сквозило холодное презрение.
– Мечтать не вредно, Дрем. Но реальность куда проще: им нужны наши земли и ресурсы.
Дрем покачал головой, его голос звучал спокойно, но упрямо.
– Зачем? Ты видел где-нибудь их Обитель? Они ничего не строят, не выращивают. Земля им не нужна. Я не знаю, чего они хотят, потому что с ними никто не говорил. А договариваться придется. Не победить того, чьих целей не понимаешь.
Тони осклабился, и его рука легла на рукоять ножа. Лезвие, наполовину вытащенное из ножен, тускло блеснуло в скупом свете.
– Договор у нас с ними будет короткий.
Дрем лишь беспомощно развел руками, смирившись с чужой непокорностью.
Утром воины, закаленные и молчаливые, проверяли снаряжение, поправляли ремни, перебрасывались короткими фразами. Имба поглядел на Тони и Дрема – они казались ему дикими, опасными, но оттого невероятно живыми. Тони наклонился к нему так близко, что Имба почувствовал запах пота и металла.
– Слушай сюда. Забудь все, чему тебя учили в твоей Обители. Здесь другие правила. Главное – выжить. – Он подмигнул, и в этом жесте была и насмешка, и что-то похожее на предостережение. – И не лезь на рожон. Смотри на старших. Понял?
Имба наклонился корпусом вперед. Внутри него под слоем страха шевельнулось странное, почти болезненное предвкушение. Путь в Святилище не будет легким. Ему придется учиться выживать или погибнуть. Ирония заключалась в том, что учителями выступали почти что дети. Как будто он снова стоял на опустевшей улице после смерти отца, понимая, что надеяться можно только на друзей.
Тони он не доверял. Храбрость таких часто оказывалась спесью, а гордыня на улицах города стоила жизни многим. Но Церковь была врагом понятным – людьми из плоти и крови. Здесь же предстояло столкнуться с чем-то иным. В памяти всплыли образы недавних химер – кукольных, неестественных, будто слепленных насмешливой рукой из обрывков человеческой плоти. Страшные марионетки.
Остаток пути Имба прошел в молчании. Погода благоволила – воздух был чист, без привычной пыльной взвеси, но настроение лежало на дне, тяжелое и безрадостное. Он думал о том, что воевал, кажется, всю свою жизнь. Сначала за место под солнцем на улицах, потом против Церкви, в рядах Сопротивления, теперь против южан. Не зря за ним закрепилось прозвище «Воин». Видно, не суждено ему стать примерным семьянином, хранителем очага. Тогда зачем этот поход за невестой? Зачем эта игра в обычную жизнь?
Голова раскалывалась. Боль накатывала волнами, будто он погружен в воду, и невидимые течения бьют его головой о камни. Ощущение было тем более странным, что плавать он не умел, потому что никогда в жизни не видел водоема больше, чем ванна, да и та была роскошью.
К счастью, путь окончился. Кронос, не говоря ни слова, махнул рукой, и перед отрядом открылся провал в земле, уходящий вглубь узкой лестницей. Они исчезли в ней один за другим, как тени, когда солнце уходит за горизонт.
Обитель не поражала каким-то особым убранством. Те же грубые хижины, та же оплетающая стены и потолок грибница, те же мерцающие голубоватым светом корни, что и в других поселениях. Но людей здесь было много – молодых, шумных, движущихся в каком-то своем, неспешном ритме. Имба огляделся, и странная тяжесть наполнила его голову, а по коже пробежали мурашки. Вокруг кипела жизнь – громкая, чужая, но почему-то… уютная? В этом был какой-то парадокс.
Рядом с ним возник мужчина лет тридцати, с коротко остриженными волосами и внимательными, светлыми серыми глазами. Без лишних слов он протянул Имбе простую глиняную кружку. Из нее поднимался пар, пахнущий полынью, грибницей и чем-то неуловимо горьким. Напиток был мутным, как вода из лесного родника, тронутого осенним листопадом. Имба никогда не видел живых деревьев и удивился, откуда пришло это сравнение.
– Пей, гость, – произнес мужчина мягко, и его улыбка казалась безмятежной, как поверхность пустыни в безветренную погоду. – Поможет освоиться.
Имба замер. В сознании всплыли обрывки предостережений – яды, обманы, ловушки. В Сопротивлении он многому научился в этой области. Но взгляд этого человека был спокоен и чист, а место называлось священным. Он взял кружку, почувствовав шероховатость глины под пальцами, и сделал глоток. Напиток обжег горло горькой волной, но почти сразу же за ней пришло сладкое, умиротворяющее послевкусие, будто кто-то развязал узлы внутри его тела. Вокруг все стало ярче, добрее и привлекательнее – словно мир налился теплым светом.
– Спасибо, – пробормотал он, и голос прозвучал тише, чем он хотел.
Мужчина подмигнул, не отводя светлых глаз.
– Я Грей, караванщик. А ты?
– Имба, – ответил он, стараясь вложить в имя прежнюю твердость, – воин Обители Сетера.
Грей улыбнулся шире, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок.
– Добро пожаловать, Имба! Рад видеть новое лицо. Присаживайся, угощайся. – Он махнул рукой в сторону длинного стола, за которым сидели молодые люди. Они ели что-то из глиняных горшков, смеялись, перебрасывались словами – живая, шумная картина, полная непринужденности.
Имба медленно подошел к столу, и его взгляд невольно упал на девушку, сидевшую напротив. Длинные черные волосы, заплетенные в сложную воздушную косу, большие карие глаза, в которых светилась тихая доброта. Она была одета в платье цвета спелой кукурузы, а по его подолу струился узор, напоминающий то ли ветви, то ли гибкие нити грибницы. Девушка улыбнулась ему, и в груди Имбы отозвалась теплая эмпатия. Он отвернулся, смущенный и почти испуганный. «Это обман! – пронеслось в голове. – Это ненастоящие чувства!»
– Ты выглядишь немного растерянным, – сказала девушка. Ее голос был мягким, мелодичным, будто журчание ручья под землей. – Все хорошо? Тебе что-то нужно?
Имба с усилием собрал мысли.
– Я… просто пытаюсь понять, где я.
– Здесь всех понимают, – отозвался Грей, присаживаясь рядом на грубую скамью.
Имба оглядел зал. Несмотря на пестроту лиц и одежд, люди здесь действительно казались частью одного целого. Мужчины в дальнем углу фехтовали на деревянных клинках. Другие метали ножи в мишень из спрессованного мха. Девушки, склонившись над столами, плели из гибких нитей грибницы сложные узоры, украшая ими стены пещеры. Повсюду царила деятельная, почти семейная гармония.
– Что вы делаете? – спросил Имба, стараясь скрыть нарастающее замешательство.
– Поддерживаем связь между бадавиями, обмениваемся новостями, помогаем друг другу.
Имба нахмурился.
– Но… голоса? Я слышу голоса.
Грей легко коснулся руки парня, как будто ожидал этого вопроса.
– Это нормально. Голоса – это воспоминания, знания, опыт других людей. Они помогают понять себя и свое место в мире.
– Но они путают меня, – возразил Имба, и в его голосе прорвалась давно копившаяся усталость. – Я не могу отличить свои мысли от чужих.
Девушка протянула руку и положила свою ладонь поверх его. Прикосновение было легким, теплым, почти невесомым.
– Я Ильсен.
– Я Имба, – машинально отозвался он.
– Имба, позволь голосам течь сквозь тебя, – сказала она, и ее слова звучали как напев, как колыбельная. – Не сопротивляйся им. Почувствуй их силу, их мудрость.
Имба посмотрел в ее глаза – глубокие, спокойные, бездонные. Он не увидел в них лжи, лишь тихое сочувствие и понимание, которое проникало куда-то очень глубоко. И вдруг его воля, закаленная годами борьбы, дрогнула и начала таять, как лед под весенним солнцем. На смену настороженности пришла волна странной эйфории. Углы его губ сами собой потянулись вверх. Он улыбнулся, сначала неуверенно, а потом все шире, чувствуя, как тяжесть с плеч спадает, уносясь в мерцающую голубизну пещеры.
– А что вы рассказываете друг другу? – спросил он, и слова выскользнули сами, будто их подсказал кто-то другой.
– Ох, всего понемногу, – улыбнулась Ильсен, и ее смех прозвучал как перезвон хрустальных колокольчиков. – О наших обителях, о любимых занятиях, о том, что радует и печалит. Мы делимся всем, что составляет жизнь.
Имба ощутил внезапное, почти осязаемое стремление выговориться – открыть перед ними все, обнажить прошлое, объяснить цель их похода, признаться в страхах, которые точили его изнутри. Его тянуло раствориться в их единстве, стать частью этой замкнутой общности, сбросить с себя гнет одиночества. Однако за нарастающим чувством эйфории в глубине сознания сохранялся островок сомнения. А если все это – галлюцинации? Если голоса, которые он слышит, – не эхо предков, а искусно сплетенные нити чужого воздействия? Он сделал еще один глоток терпко-горького напитка, ощутил, как под ним уходит почва, а собственное восприятие становится зыбким и неуловимым.
Разум, утяжеленный опьянением, запутался в вязкой паутине чужой воли. Ильсен стояла так близко, что он чувствовал на своей на коже ее дыхание. В ее глазах мерцал странный, холодный свет – будто там отражались далекие звезды. Губы были чуть приоткрыты, словно в ожидании шепота или поцелуя. Еще мгновение – и она прикоснется к нему. Он попытался отступить, но тело не слушалось, будто было стянуто невидимыми узами. Его ноги сами шагнули вперед, а на лице застыла бездумная, беззаботная улыбка. Где-то глубоко внутри кто-то нашептывал убаюкивающим, бархатным голосом: «Все будет хорошо. Просто расслабься».
– Нет! – закричал он внутри себя, и этот крик был полон отчаянной ярости. – Не я! Никогда!
Сознание сжималось под грузом чужого присутствия, но Имба вцепился в последние обломки своей воли, отчаянно сопротивляясь. Темная, кипящая энергия вскипела где-то в глубине его существа, и его собственный Симбионт содрогнулся, а затем мощным рывком сбросил с себя тонкие путы контроля чего-то чужого.
– Стоять! – прорычал он хрипло, обращаясь и к себе, и к той чужой воле, что пыталась его опутать. И замер, пораженный.
Перед ним, застыв в сантиметрах от его лица и тела, висели толстые плети грибницы. Они выстрелили из стен и потолка, стремительные и цепкие, как живые щупальца, готовые обвить и пронзить. Некоторые уже впились в его ноги острыми шипами, оставив на коже тонкие кровавые полосы, но теперь замерли в воздухе, неподвижные, будто время остановилось. И не только они.
Под сводами огромного зала застыли молодые бадавии, которые еще мгновение назад двигались и смеялись. Они стояли теперь, как восковые фигуры, с искаженными гримасами на лицах, в нелепых позах. Внутри Имбы что-то щелкнуло – тихо, но отчетливо. Сознание прояснилось, будто густой туман внезапно рассеялся, открывая ясный, жестокий пейзаж реальности.
– Что… что происходит? – спросил он внутренний голос, который всегда был с ним, но сейчас звучал громче и четче, чем когда-либо.
– Так пожелал Старший Брат, – ответил голос, и в его бесстрастной интонации не было ни капли эмоций.
– Старший Брат? Кто это?
– Теперь это ты.
– А ты кто?
– Я Симбионт этой Обители. Ты смог преодолеть меня в поединке разумов. Грибницей всегда управляет сильнейший.
В голове мелькнула дерзкая мысль: неужели он, едва обретший связь с грибницей, смог победить такое древнее и могучее существо? Звучало невероятно. Взгляд Воина скользнул по замершим фигурам бадавиев. Они не дышали, в их груди не бились сердца. Еще несколько мгновений, и жизнь начнет покидать их, оставляя тела в этих причудливых, застывших позах.
– Зачем? – мысленно обратился он к внутреннему голосу. В его вопросе слышались не только злость, но и горькое недоумение. – Зачем ломать мою волю? Зачем соединять меня с Ильсен? Я бы и сам заметил ее, но к чему это принуждение?
Ответ Симбионта прозвучал медленно, с глубокой древней уверенностью:
– Моя задача – совершенствовать человеческий род здесь, внутри этих стен. Я выбираю пары, чья кровь может дать сильное, выносливое потомство, и веду их друг к другу.
Имба нахмурился. Внутри него поднималась волна неприятия.
– Кто такая Ильсен?
– Она дочь одного из Хранителей, воинов, сдерживающих натиск южных орд. Такой союз укрепил бы наши оборонительные линии.
Слова эхом отозвались в памяти Имбы, напоминая о старых, отцовских наставлениях: долг, союзы, продолжение рода. Все та же рациональность, все тот же холодный расчет.
– Но… как я мог превзойти тебя? – его голос дрогнул, в нем звучала растерянность. – Я только начал путь…
– В тебе скрыт потенциал, Имба. Ты куда сильнее, чем думаешь. – Пауза была долгой, наполненной смыслом. – А твоя воля… она тверда, как скала.
– Зачем ты пытался подчинить меня? – повторил он, теперь в голосе звучала жесткость.
Симбионт ответил неохотно:
– Я обязан обеспечить будущее Обители. Твоя воля… непредсказуема. Ты мог стать угрозой.
– Угрозой чему? – не отступал Имба.
– Порядку, – коротко ответил Симбионт. – Мы поддерживаем стабильность и гармонию. А ты… ты несешь перемены.
Эти слова заставили Имбу задуматься. Его независимость и право на собственный выбор всегда были для него ценны. Но теперь он понимал: его стремление к воле может оказаться разрушительным для тех, чья жизнь подчинена древним законам. Он уступит отцу, но отныне этот шаг станет его собственным выбором. Больше никто не сможет решать за него.
– Отпусти их, – приказал он.
Веселье вокруг продолжилось, будто ничего и не произошло – смех, шум, музыка. Ильсен оживленно беседовала с Тони, Дремом и другими бадавиями, чьих имен Имба еще не знал. Воин подошел к столу, налил себе полную кружку пьянящего напитка – теперь его тело, защищенное Симбионтом, принимало его без страха. Под удивленными взглядами парней он осушил ее одним глотком, улыбнулся и налил еще.
Ильсен скользнула на скамью рядом.
– Вижу, кое-кто воюет не мечами и не стрелами, – она показала пальчиком в сторону состязающихся бадавиев, а затем перевела взгляд на кружку Имбы. – Осторожней, с этим можно и голову потерять.
– С тобой и голову потерять не жалко, – улыбнулся Имба и, повинуясь внезапному порыву, обнял ее, притянув к себе. Их губы встретились в поцелуе – стремительном, полном неожиданной нежности.
Ильсен не отстранилась. Напротив, она ответила ему с такой же силой, а потом, оторвавшись, прошептала:
– Я… надеялась, что ты обратишь на меня внимание.
– Тебя не смущает, что все… так быстро? – спросил он, глядя ей в глаза.
Девушка рассмеялась, и в ее смехе звенела свобода пустынных ветров.
– Здесь все происходит быстро. А я о тебе знала давно, матери наших обителей говорили о тебе.
– Говорили хорошо?
– Разное… – она отвела взгляд, и в ее голосе прозвучала легкая уклончивость. – Что ты слаб, что ты не наш и не сможешь защитить наших детей. Но… я вижу, что это не так.
Имба пожал плечами, чувствуя знакомый привкус горечи.
– Но я и вправду родился не в пустыне, а в городе.
