– Я Ильсен.
– Я Имба, – машинально отозвался он.
– Имба, позволь голосам течь сквозь тебя, – сказала она, и ее слова звучали как напев, как колыбельная. – Не сопротивляйся им. Почувствуй их силу, их мудрость.
Имба посмотрел в ее глаза – глубокие, спокойные, бездонные. Он не увидел в них лжи, лишь тихое сочувствие и понимание, которое проникало куда-то очень глубоко. И вдруг его воля, закаленная годами борьбы, дрогнула и начала таять, как лед под весенним солнцем. На смену настороженности пришла волна странной эйфории. Углы его губ сами собой потянулись вверх. Он улыбнулся, сначала неуверенно, а потом все шире, чувствуя, как тяжесть с плеч спадает, уносясь в мерцающую голубизну пещеры.
– А что вы рассказываете друг другу? – спросил он, и слова выскользнули сами, будто их подсказал кто-то другой.
– Ох, всего понемногу, – улыбнулась Ильсен, и ее смех прозвучал как перезвон хрустальных колокольчиков. – О наших обителях, о любимых занятиях, о том, что радует и печалит. Мы делимся всем, что составляет жизнь.
Имба ощутил внезапное, почти осязаемое стремление выговориться – открыть перед ними все, обнажить прошлое, объяснить цель их похода, признаться в страхах, которые точили его изнутри. Его тянуло раствориться в их единстве, стать частью этой замкнутой общности, сбросить с себя гнет одиночества. Однако за нарастающим чувством эйфории в глубине сознания сохранялся островок сомнения. А если все это – галлюцинации? Если голоса, которые он слышит, – не эхо предков, а искусно сплетенные нити чужого воздействия? Он сделал еще один глоток терпко-горького напитка, ощутил, как под ним уходит почва, а собственное восприятие становится зыбким и неуловимым.
Разум, утяжеленный опьянением, запутался в вязкой паутине чужой воли. Ильсен стояла так близко, что он чувствовал на своей на коже ее дыхание. В ее глазах мерцал странный, холодный свет – будто там отражались далекие звезды. Губы были чуть приоткрыты, словно в ожидании шепота или поцелуя. Еще мгновение – и она прикоснется к нему. Он попытался отступить, но тело не слушалось, будто было стянуто невидимыми узами. Его ноги сами шагнули вперед, а на лице застыла бездумная, беззаботная улыбка. Где-то глубоко внутри кто-то нашептывал убаюкивающим, бархатным голосом: «Все будет хорошо. Просто расслабься».
– Нет! – закричал он внутри себя, и этот крик был полон отчаянной ярости. – Не я! Никогда!
Сознание сжималось под грузом чужого присутствия, но Имба вцепился в последние обломки своей воли, отчаянно сопротивляясь. Темная, кипящая энергия вскипела где-то в глубине его существа, и его собственный Симбионт содрогнулся, а затем мощным рывком сбросил с себя тонкие путы контроля чего-то чужого.
– Стоять! – прорычал он хрипло, обращаясь и к себе, и к той чужой воле, что пыталась его опутать. И замер, пораженный.
Перед ним, застыв в сантиметрах от его лица и тела, висели толстые плети грибницы. Они выстрелили из стен и потолка, стремительные и цепкие, как живые щупальца, готовые обвить и пронзить. Некоторые уже впились в его ноги острыми шипами, оставив на коже тонкие кровавые полосы, но теперь замерли в воздухе, неподвижные, будто время остановилось. И не только они.
Под сводами огромного зала застыли молодые бадавии, которые еще мгновение назад двигались и смеялись. Они стояли теперь, как восковые фигуры, с искаженными гримасами на лицах, в нелепых позах. Внутри Имбы что-то щелкнуло – тихо, но отчетливо. Сознание прояснилось, будто густой туман внезапно рассеялся, открывая ясный, жестокий пейзаж реальности.
– Что… что происходит? – спросил он внутренний голос, который всегда был с ним, но сейчас звучал громче и четче, чем когда-либо.
– Так пожелал Старший Брат, – ответил голос, и в его бесстрастной интонации не было ни капли эмоций.
– Старший Брат? Кто это?
– Теперь это ты.
– А ты кто?
– Я Симбионт этой Обители. Ты смог преодолеть меня в поединке разумов. Грибницей всегда управляет сильнейший.
В голове мелькнула дерзкая мысль: неужели он, едва обретший связь с грибницей, смог победить такое древнее и могучее существо? Звучало невероятно. Взгляд Воина скользнул по замершим фигурам бадавиев. Они не дышали, в их груди не бились сердца. Еще несколько мгновений, и жизнь начнет покидать их, оставляя тела в этих причудливых, застывших позах.
– Зачем? – мысленно обратился он к внутреннему голосу. В его вопросе слышались не только злость, но и горькое недоумение. – Зачем ломать мою волю? Зачем соединять меня с Ильсен? Я бы и сам заметил ее, но к чему это принуждение?
Ответ Симбионта прозвучал медленно, с глубокой древней уверенностью:
– Моя задача – совершенствовать человеческий род здесь, внутри этих стен. Я выбираю пары, чья кровь может дать сильное, выносливое потомство, и веду их друг к другу.
Имба нахмурился. Внутри него поднималась волна неприятия.
– Кто такая Ильсен?
– Она дочь одного из Хранителей, воинов, сдерживающих натиск южных орд. Такой союз укрепил бы наши оборонительные линии.
Слова эхом отозвались в памяти Имбы, напоминая о старых, отцовских наставлениях: долг, союзы, продолжение рода. Все та же рациональность, все тот же холодный расчет.
– Но… как я мог превзойти тебя? – его голос дрогнул, в нем звучала растерянность. – Я только начал путь…
– В тебе скрыт потенциал, Имба. Ты куда сильнее, чем думаешь. – Пауза была долгой, наполненной смыслом. – А твоя воля… она тверда, как скала.
– Зачем ты пытался подчинить меня? – повторил он, теперь в голосе звучала жесткость.
Симбионт ответил неохотно:
– Я обязан обеспечить будущее Обители. Твоя воля… непредсказуема. Ты мог стать угрозой.
– Угрозой чему? – не отступал Имба.
– Порядку, – коротко ответил Симбионт. – Мы поддерживаем стабильность и гармонию. А ты… ты несешь перемены.
Эти слова заставили Имбу задуматься. Его независимость и право на собственный выбор всегда были для него ценны. Но теперь он понимал: его стремление к воле может оказаться разрушительным для тех, чья жизнь подчинена древним законам. Он уступит отцу, но отныне этот шаг станет его собственным выбором. Больше никто не сможет решать за него.
– Отпусти их, – приказал он.
Веселье вокруг продолжилось, будто ничего и не произошло – смех, шум, музыка. Ильсен оживленно беседовала с Тони, Дремом и другими бадавиями, чьих имен Имба еще не знал. Воин подошел к столу, налил себе полную кружку пьянящего напитка – теперь его тело, защищенное Симбионтом, принимало его без страха. Под удивленными взглядами парней он осушил ее одним глотком, улыбнулся и налил еще.
Ильсен скользнула на скамью рядом.
– Вижу, кое-кто воюет не мечами и не стрелами, – она показала пальчиком в сторону состязающихся бадавиев, а затем перевела взгляд на кружку Имбы. – Осторожней, с этим можно и голову потерять.
– С тобой и голову потерять не жалко, – улыбнулся Имба и, повинуясь внезапному порыву, обнял ее, притянув к себе. Их губы встретились в поцелуе – стремительном, полном неожиданной нежности.
Ильсен не отстранилась. Напротив, она ответила ему с такой же силой, а потом, оторвавшись, прошептала:
– Я… надеялась, что ты обратишь на меня внимание.
– Тебя не смущает, что все… так быстро? – спросил он, глядя ей в глаза.
Девушка рассмеялась, и в ее смехе звенела свобода пустынных ветров.
– Здесь все происходит быстро. А я о тебе знала давно, матери наших обителей говорили о тебе.
– Говорили хорошо?
– Разное… – она отвела взгляд, и в ее голосе прозвучала легкая уклончивость. – Что ты слаб, что ты не наш и не сможешь защитить наших детей. Но… я вижу, что это не так.
Имба пожал плечами, чувствуя знакомый привкус горечи.
– Но я и вправду родился не в пустыне, а в городе.
– И это я знаю. Но Сетер – Отец твоей обители, а я дочь Самуэля, Отца Обители Посланницы. Наша обитель считается священной – там, как предсказано в Черной Книге, произошло откровение самой Посланницы.
– Ла Да… Арасуль? – догадался Имба.
– Да, – улыбнулась девушка.
– Понятно. Политика. И религия.
Ильсен рассмеялась снова, прижимаясь к его плечу.
– Мне все равно. Главное, что ты теперь рядом.
Имба вздохнул, осознавая, что пустыня, так или иначе, опутала его своими незримыми сетями. В вязкой тишине предвечерья, где каждый порыв ветра приносил с собой привкус железа и соленого песка, он чувствовал себя частью чего-то большего – неотъемлемым фрагментом этого сурового, безжалостного мира. Но и он сам, казалось, обладал странным притяжением: его судьба незаметно вплеталась в судьбы тех, кого он встречал на пути, как если бы сама пустыня выбирала, с кем ему идти дальше.
Он понял это не сразу – только когда Тони и Дрем не вернулись в свои обители, не растворились среди серых стен и живых улиц грибницы, а приняли решение идти с ним к Отцу. Для Имбы это было почти откровением: он не знал, что так можно – вырваться из привычного круга, бросить вызов установленным порядкам. Но Тони и Дрем лишь переглянулись и коротко ответили, что пока бадавии молоды, матери и Отцы поощряют их жажду увидеть мир – будто бы это не риск, а долг юности, обязательная инициация перед взрослением.
Так у Имбы появились невеста и друзья. Парадоксальное простое счастье – и в то же время неуловимая тревога. Правда, зайти в его Обитель друзья отказались.
– У нас свой путь, – сказал Тони, и в его глазах горел решительный, почти фанатический огонь. Слова прозвучали тихо, но от них веяло холодком – не обидой, не упреком, а чем-то окончательным, как приговор.
– Да, – поддержал Дрем, опуская взгляд в песок. – Мы идем к Непримиримым.
Имба, не сразу уловив смысл, переспросил:
– Кто это?
Тони медлил с ответом, будто взвешивал каждое слово:
– Те, кто поклялся истребить Субстрат. Мы поняли это в здесь, в Первой Обители. Здесь каждый находит свое предназначение. Женись, Имба, расти детей. А мы… мы будем защищать тебя.
Имба на мгновение замер, ощущая странную иронию, почти горечь: подростки, младше его, отказываются от своих семей, чтобы защищать его семью. Его едва ли признавали мужчиной среди бадавиев, а они уже записали его в старики, в тех, кого требуется охранять. И Симбионт Первой Обители – почему он отправил их к Непримиримым, а его с Ильсен вернул в родную Обитель? Как ни сопротивляется, его судьбой распоряжается не он сам, а кто-то другой. Но вслух Имба произнес другое – слова, в которых смешались благодарность и печаль:
– Спасибо… воины. Надеюсь, наши пути еще пересекутся.
Тони и Дрем сняли рюкзаки, достали по бутылке воды. Их движения были быстры, но в них сквозило напряжение, как у людей, знающих цену времени. Имба последовал их примеру: открыл свою флягу, ощутил прохладу пластика в ладони. Они сделали по символическому глотку и обменялись бутылками – древний жест путников, знак доверия и общей дороги, которую теперь каждый выбирал сам.
Имба открыл люк, ведущий в Обитель, но не стал спускаться сразу. Обняв Ильсен за плечи, он стоял и смотрел вслед, как силуэты новых друзей медленно растворяются в багряной дымке пустыни. Их фигуры все сильнее расплывались, теряясь среди фиолетово-оранжевых теней, уходя в неизвестность, которую сами избрали. Он не знал, увидит ли их когда-нибудь снова, но чувствовал: теперь его жизнь неотделима от их выбора, как песок неотделим от ветра.
Глава 9
Самый опасный враг власти – не тот, кто ненавидит порядок, а тот, кто научился процветать в его тени.
Под куполом города царила тишина – та особенная, густая тишина, что наступает после ночной песчаной бури. Красная пыль, пробившаяся через пленку, еще висела в воздухе зыбкой дымкой, и свет казался приглушенным, почти ласковым. Город дышал ровно, размеренно – сквозь фильтры, вентканалы, сквозь шепот молитв и железную сетку расписаний. По периметру стояли дежурные клирики; у входов – офицеры; в коридорах Академии – керамические статуи святых.
Лада приняла Лету у панорамного окна, выходящего на центральную площадь. Внизу на плацу маршировали клирики – крошечные, почти игрушечные фигурки; инструктор что-то выкрикивал, но слова терялись, не долетая до высоты. Лада была облачена в белое, почти прозрачное одеяние, и в ее спокойствии было что-то от отполированного камня, из которого выжгли все прожилки.
– Их грех не вера, – сказала Верховный Жрец, не оборачиваясь, глядя вдаль, – их грех – поступки. Они торгуют тем, что должны отдать городу, и берут то, что наш голодный народ должен получить от нас. Найди их и уничтожь. Ищи под Академией, в подземельях.
– Да, – коротко ответила Лета. – Мои люди уже ведут разведку.
– Будь безжалостна. Они убивают наших офицеров и забирают горожан в рабство. Какое может быть снисхождение за такие преступления?
Лета склонила голову и вышла без возражений. Спорить с Ладой было все равно, что пытаться криком вызвать дождь в пустыне: много шума с нулевым результатом.
У главы разведки был небольшой кабинет в глубине Академии, бывший наблюдательный пункт за куполом. Воздух здесь всегда отдавал клеем для ремонта пленки и холодным металлом. На массивном столе лежали бумаги, полученные из сейфа убитого генерала Динмода. Его смерть – не ее рук дело; то ли внутренние разборки, то ли, по слухам, ликвидация Ликоном. Сейчас это не имело значения. Ценились только документы. Лета разложила их веером, словно гадальные карты, провела пальцем по выцветшим, почти незаметным чернилам. Старые тоннели, сортировочные узлы, кладовые с запасами воздуха и фильтров; опечатанные резервуары с водой; заброшенные шахты, где когда-то бурили породу; подвалы Академии, где хранились стратегические материалы. Динмод педантично подписывал все, даже слухи были систематизированы и индексированы – его аккуратность не угасла до самого конца.
Теперь по этим подземным путям бродила Освободительная армия. Не призраки – налетчики и убийцы. Порождение тьмы и безысходности. Если бы их деятельность ограничивалась грабежами, Лета давно их задержала. Но они поддерживали Сопротивление, а Сопротивление – их. По сути, банда Кадара стала боевым крылом назревавшего мятежа против Церкви. По агентурным сведениям, они торговали с бадавиями, обменивая монацитовый песок на свежие продукты – под землей на консервах долго не протянешь.
Лета вернулась к сводкам. Монацитовый песок – тяжелая, плотная фракция из серых дюн, радиоактивная из-за тория. Кто-то наладил его поставки в город. На реакторе из песка производили батареи и продавали бадавиям. Изотопные источники давали много тепла, мало электричества, но были долговечны и не требовали обслуживания. Они были опасными из-за излучения и проблемной утилизации. Город давно обещал провести бадавиям силовые линии, но мощности реактора не хватало, тогда как нейтронное излучение – ключ к производству батарей – было бесплатным. В этой схеме явно просматривались интересы контрабандистов из подземелий. Если раньше Динмод почти открыто зарабатывал на этом, то теперь в бизнес вошел Кадар.
– Как глубоко вы зарылись, – сказала она пустоте комнаты, и эхо не ответило.
В глубине сознания откликнулось имя: Ликон. Она прогнала эту мысль как назойливого тушканчика. Погиб во время восстания – слово, которое она заставляла себя повторять, чтобы не произносить других: «исчез», «растаял», «укрылся». Он был правой рукой Кадара. Жрецом – не по званию, а по духу. Ее любовью, пока жизнь не разбросала их по разные стороны баррикад, оставив между ними пропасть шире пустыни.
Лета выдвинула нижний ящик стола, достала оттуда старую, потрепанную по краям карту района пустыни к северу от купола. В углу аккуратные пометки Динмода: «Северо-восточные каналы, караваны бадавиев. Лидеры: Сетер, Кронос, Конан. Обмен батарей по ночам. Координаты ориентировочные». Лета понимала: без бадавиев не обойтись. И если ударить сейчас, грубо и прямо, подполье просто уйдет глубже, как вода в песок. Нужно было перерезать экономические артерии: прекратить торговлю с бадавиями и отсечь банду от складов Динмода.
Связавшись с агентами среди бадавиев, она назначила встречу. Хотя те и не скрывали от соплеменников работу на Церковь, их сведения оставались ценными.
Встреча состоялась за кромкой города, там, где песок уплотняется перед куполом, а высокие обрывы образовывали глубокие карманы прохладной тени. Место называли Палец из-за вертикального столба из черного базальта, надломленного временем и почерневшего от пыли бурь. Лета пришла с двумя бойцами, что умели растворяться в любом рельефе, становясь частью пейзажа. Бадавии явились с десятком воинов, но только двое подошли ближе. Кронос – высокий, сухопарый, с лицом, иссеченным песками, в тугой повязке поверх маски; у пояса болтались помятые титановые фляги. Конан ниже, плечистый, с руками, которые помнили не только хватку ножа, но и долгий, упорный труд.
Они стояли молча, обращенные лицом к порывистому, настойчивому ветру. Для бадавиев молчание было естественным состоянием. Они воспринимали время не как непрерывный поток, а как дыхание, с паузами и задержками.
– У вас мало времени, – первой нарушила тишину Лета.
Конан махнул рукой в сторону далекого, мерцающего купола:
– Мы не воруем ваше время, генерал. Мы берем песок, отдаем пищу. От этого никому не становится хуже.
– Станет, – ее голос прозвучал резко, словно удар по камню. – Кадар крадет ресурсы у города. Он питает свои тоннели, а не пустыню. Вы лишаете еды своих детей ради того, чтобы кормить бандитов, и получаете взамен лишь грязные батареи. Город способен обеспечить вас чистой энергией.
Кронос горько усмехнулся, и в его взгляде промелькнуло презрение.
– Наши дети едят свежие корни и мясо, а не вашу синтетику. Кому от этого хуже? Вам? Вы пытались нас подчинить, но не сумели. Мы нашли тех, кто торгует с нами без лекций, налогов и угроз. А ваша чистая энергия – где она? Пока мы мерзнем, от вас только обещания о скором ремонте реактора. Кому на самом деле будет хорошо?
Лета повысила голос, в нем зазвенела сталь:
– Вы и правда думаете, что Кадар торгует без насилия? Верите, что он оставит вас в покое, если перестанете быть ему выгодны? Я видела его записи. Он уже решил после следующей бури перекрыть часть караванных путей. Для него вы расходный материал, цифры в отчете. Мы можем обеспечить вас энергией, но у нас не хватает рабочих рук. Вы могли бы помочь.
Лета достала из внутреннего кармана лист синтетической бумаги – списки, коды, схемы маршрутов, а в углу частично стертые, но читаемые слова: «Долина Хриса, после бури, заход на запад, зачистить две стоянки бадавиев как предупреждение». Лист поблескивал в косых лучах заката прямо перед лицом Кроноса.
– Кадар мыслит категориями прошлого, – продолжила она, не убирая руку. – Для него все бадавии – враги. Мы предлагаем союз.
– Наши люди это знали, – сказал Кронос тихо, в его голосе звучала не злоба, а усталая горечь. – Нужна была только буря, чтобы он решился?
– Ему нужна была лишь подходящая ночь, – ответила Лета, убирая бумагу. – И ваш страх. На этом он построил свою власть.
