— Очень, — признается он. — Машину, оказывается, ты водишь отвратительно.
— А вот это было опасное заявление, — хмыкаю я, вытирая руки полотенцем и подхожу к Родиону.
— Ну как есть, извини. Или ты думаешь, почему я закрыл глаза? Чтобы не видеть этого кошмара.
Он аккуратно отламывает кончик ампулы, набирает жидкость в шприц, выпускает воздух.
— Запомнила? Утром надо будет повторить.
— Я курсы первой медицинской помощи не проходила и не планирую. Как сделаю так сделаю.
Он ухмыляется и передает шприц.
— Это-то и пугает. Еще никому за один день столько драгоценностей не доверял.
Пальцы предательски дрожат. Я сжимаю кисть, заставляя их замереть, замечая, что на его бедрах повязано полотенце. Волосы влажные. Капельки воды стекают по напряженным мышцам живота. Как же красиво сложен, чертяка.
Отвожу взгляд, фокусируясь на шприце. Понятно, что Родион намеренно меня из себя выводит, машину я вожу вполне сносно, отец сам учил, а у него огромный водительский опыт. С ним бы даже бездарь научился.
— Ложись, — говорю, кивая на диван.
Он опускается, освобождает нужную область.
— Может, надо было на подушке для начала попробовать?
— Давай сразу. Чтобы я не видел этих попыток и не сбежал.
Улыбаюсь. В принципе и то верно.
Подхожу. Протираю место ваткой, смоченной в спирте. Он показывает пальцем, к счастью, где нужно колоть.
— Если будет больно, я предупре...
— Колите, доктор, — обрывает на полуслове.
Медленно ввожу иглу. Мышцы под моими пальцами каменеют. Я давлю на поршень. Жидкость уходит внутрь. Достаю иглу, прижимаю ватку. Вроде и ничего сложного...
— Готово.
Латтерман не двигается. Лежит, уткнувшись лицом в подушку. Я стою над ним, не зная, куда деть руки со шприцем и все ли сделала правильно.
— Родион? Все нормально?
— Пойдет для первого раза, — глухо доносится из подушки.
— Точно? — неуверенно переспрашиваю я.
— Да.
Ну ладно.
Иду на кухню, выбрасываю шприц в мусорное ведро. Возвращаюсь. Он поворачивает голову набок. Один глаз приоткрыт, смотрит на меня.
Внутри разливается странное, тягучее тепло. Оно не имеет ничего общего с жалостью. Это чувство победы. Первый блин вышел не комом? Мне всегда казалось, что это очень сложно. Но некстати вспоминаю опять о Тамаре. Наверное, потому что перед глазами снова всплывают картинки, как она примерно пару часов назад вот так же лицезрела его упругую подтянутую задницу.
— Слушай... Мне показалось или у твоей подружки такая же туалетная вода, как у меня?
— Что? — морщится он.
— От тебя пахло ее духами, когда ты вернулся. И они очень похожи на мои...
— Не понимаю, о чем ты.
Но я замечаю, как на его губах мелькает усмешка.
Блин. И доказательств никаких.
Хотя...
Секунду.
Иду за сумкой, достаю духи и между делом всплывает в памяти, как он спрашивал марку моей туалетной воды. Значит, у нее и впрямь такие же, раз тогда уловил этот аромат? И еще прикидывается, что не понимает, о чем я?
Достаю флакон и распыляю на шею.
Возвращаюсь в гостиную и сажусь рядом. Беру его руку и касаюсь ею места, где только что оставила след от духов.
— А так?
Он подносит руку к носу, втягивает аромат.
— Да, что-то есть, — соглашается лениво. Будто нехотя.
А я не могу отвести глаз. И так хочется, чтобы эта рука снова оказалась у меня под кофточкой. И не только.
Чертов Латтерман. Свалился на мою голову.
Тяну обратно его руку к шее и удивляюсь, откуда только смелость берется. Обычно я жуткая трусиха во всем, что касается инициативы и мужского внимания. Но с ним с самой первой встречи все иначе.
Медленно вожу по ключице, как его рука вдруг оживает. Пальцы касаются моей щеки. Большой обводит нижнюю губу. Я приоткрываю рот, впуская его. Язык проходит по подушечке. Слегка кусаю. Скорее даже машинально. Но зрачки Латтермана расширяются. Дыхание сбивается. Он забирает палец. Проводит ладонью по моим волосам, собирает их в кулак, мягко оттягивая голову назад. С нажимом.
Боже...
Как же это приятно. До стона, который вырывается из легких.
Он ослабляет хватку, возвращая зрительный контакт. Наклоняется. Несколько секунд просто смотрит на меня. Так близко, что я чувствую его дыхание на своих губах.
— С...сука, — выдыхает рвано Латтерман.
А затем происходит то, о чем я мечтала с того самого момента, когда он впервые меня поцеловал. Родион притягивает меня к себе, и его губы накрывают мои.
Этот поцелуй совсем не похож на тот, в коридоре дачного домика. Тогда в нем были злость и желание что-то доказать. Сейчас он медленный, глубокий, исследующий. Его язык скользит по моему, сталкивается, дразнит. Я отвечаю, вцепляясь пальцами в его плечи, и чувствую, как он напрягается. Наверное, от боли. Или просто из-за неудобной позы. Но не останавливается.
В какой-то момент Латтерман первым отстраняется. Садится на край дивана, поправляя полотенце. Взгляд невольно соскальзывает ниже. Он возбужден.
— Иди в свою комнату, Крис, — хрипло произносит он. — Или что ты там собиралась делать.
Вспомнить бы.
Потому что все, чего я сейчас хочу, это чтобы он вернул свои губы к моим и больше не останавливался.
Глава 22
Хочется наплевать на его указания, куда мне идти и чем заниматься, но решимости сделать ещё раз шаг навстречу и получить отказ у меня нет.
Да и сколько можно, в конце концов. С меня хватит.
Возвращаюсь к себе в комнату. Сажусь на кровать, толком не соображая, перед глазами Латтерман и это его «С... сука», а потом наш поцелуй.
Губы горят, и ощущение будто я после лёгкого похмелья.
Как один человек может бесить и одновременно возбуждать? Это норма или отклонение?
Приняв душ, боюсь высунуться из своей комнаты, чтобы ненароком с ним опять не пересечься. Прислушиваюсь к звукам в соседней. Там тишина. После дозы препаратов уже в отключке. А мне как уснуть? Да и время ещё детское.
На морально-волевых заставляю себя открыть ноутбук и поработать — и, о чудо, у меня получается.
Засыпаю ближе к полуночи. Без снов. Просто проваливаюсь словно по щелчку, так и не услышав за вечер за стеной ни одного звука.
—————
Просыпаюсь от собственного будильника. По плану сегодня снова поработать, ещё сходить на тренировку, доехать до туристической фирмы, мы с Лерой в Позитано вместе собрались. Она придумала это условие мне как установку. Что-то вроде стимула, потому что я была в жутком унынии и вообще с кровати вставать не хотела после операции. И удивительным образом это помогло: поставив цель, ты идешь к ней. Правда, после похорон Леры накрыло новой волной апатии, и я собиралась отказаться от поездки, но Алиса настояла, что делать этого не надо. В целом я с ней солидарна. Особенно сейчас. Уехать и перестать думать о том, что вчера язык Латтермана был у меня во рту, — лучшее из решений. Еще даже лучше, чем пытаться его соблазнить. Мне надо по новой от всего абстрагироваться. Провести время одной, выкинуть глупости из головы. А то перед сном я уже строила маршрут из своей спальни в его. Нагишом. И, как по мне, это уже перебор.
Иду на кухню с ноутбуком, загружая документы и открывая рабочие переписки, попутно занимаясь привычными ритуалами. Готовлю апельсиновый фреш, и каким-то образом в моей руке оказывается шприц, а я пытаюсь понять, как лучше вводить иглу, и тестирую это на апельсине.
Осознаю, что вообще происходит, когда слышу шаги в гостиной и замечаю Латтермана в дверном проёме. Он, видимо, только после пробуждения, и застаёт меня с апельсином и шприцем. Протирает глаза, убирая одну из рук от шеи, которую придерживал, когда появился.
Рот растягивается в улыбке, и прежде чем он не сморозил какую-то язвительную колкость, опережаю:
— Только пошути над этим — и шприц я метну в тебя.
— М-м, — отзывается он, давясь от смеха, и идет к фильтру. Наливает воду, пьет прямо из стакана. — И... как успехи? — пытается серьезно, но у него не получается сдержать смех. — Пациент-то жив? Или исколот до изнеможения?
Он садится на стул, откидывается на спинку, наблюдая, как я выбрасываю в урну шприц и апельсин. Завожусь с пол-оборота. Спокойствием даже не пахнет в его присутствии.
— Мертв. И утилизирован.
— Мне не показалось, ты в него воду заливала?
— Сок откачивала, — едва сдерживаясь, чтобы самой не засмеяться, отвечаю.
Причина этой глупости до банальности проста: я не хочу, чтобы он ехал к этой Тамаре. И любой навык довести до совершенства — это практика, как ни крути. А апельсин по ощущениям такой же упругий и твердый, как и задница Латтермана.
— Мне через час уезжать, так что если нужна помощь, то я готова, как видишь, только потренировалась.
— Ну и раз ты так ответственно подошла к этому вопросу, — ведет подбородком в сторону дверцы, куда мгновением ранее в мусорку отправился заколотый апельсин, — то можно в принципе повторить, — соглашается он.
Достаю из коробки ампулу, шприц, ватку, спирт. Все по алгоритму.
— Ну тогда ложись. Пока я с отработанным навыком.
Посмеиваясь, поднимается и идет к дивану. Спускает штаны и боксеры до середины ягодиц. Сегодня ограниченный вид. Хотя вчера я и так достаточно увидела, чтобы картинка долго не стиралась из памяти.
Ввожу иглу. В этот раз рука не дрожит. Как важна, оказывается, практика.
— Готово, — прижимаю ватку.
— Прогресс налицо, — в голосе опять ирония.
— Латтерман, хватит меня подкалывать. Иначе вечером промахнусь и сделаю больно, — выбрасываю шприц. Мою руки. Возвращаюсь к своему фрешу.
Родион лежит еще минут пять. Потом поднимается, идет к кофемашине. Щелкает кнопкой. Берет шоколадный батончик. Разворачивает, откусывает, наблюдая за мной.
— Поздно вернешься?
Прикидываю свои планы на день: в МФЦ я проведу часа два точно, потом по пути заеду в турагентство, после, возможно, пересечемся ненадолго с Алисой. Плюс тренировка.
— Ближе к вечеру.
— Точное время.
Хочется ощетиниться, но беру себя в руки.
— К восьми.
Он откусывает еще батончик, запивает кофе. Ставит кружку. И тут его взгляд цепляется за экран моего ноутбука, который я притащила с собой на кухню. Я не успела закрыть вкладку. Там висит подтверждение брони и фото апартаментов с террасой, с которой видно море.
Родион наклоняется ближе. Вчитывается.
— Это что?
— Не твое дело.
Помню наш разговор и его заявление, что он в Италию со мной поедет. Но этому не бывать. Точка!
— Мое. С тех самых пор, как отец оставил мне ключи.
— Вот и живи здесь. Я же уже вроде и не ною по этому поводу.
