Оушен молча листает мое портфолио.
Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не ерзать на месте, не зная, как истолковать ее молчание.
Мне бы очень хотелось по выражению ее лица понять, что она думает, но оно совершенно бесстрастно, и со своего места я даже не вижу, какую работу она рассматривает именно в этот момент.
Если бы ей на самом деле не понравилось, она бы уже остановилась… ведь так?
– Ты когда-нибудь выставляла свои работы? – наконец спрашивает она, не отрываясь от портфолио.
– Несколько раз. На групповых выставках в Пратте и в небольших галереях здесь, в Челси… Но персональной у меня еще не было, – отвечаю и, слегка нервничая, добавляю: – Но я продала все свои работы, которые выставлялись.
Правда, большинство из них стоило не больше сотни баксов.
Даже все рисунки зерен, которые я сделала для той кофейни в Бронксе.
Она одобрительно хмыкает и перелистывает страницу.
– А эту серию?
– Нет,– честно отвечаю я.– Эта серия… Я очень долго над ней работала.– Нервно прочищаю горло.– Как вы видите, она выполнена в смешанной технике, я назвала ее «Во тьму». Это исследование тьмы…– во мне,– в людях. В целом человеческой природы. Всех наших темных, неприглядных сторон, которые нам не хотелось бы выставлять напоказ… – Я тереблю край блузки.
– И что же привлекло тебя в этой теме?
– Знаете, у каждого человека есть темная сторона, – объясняю я. – У кого-то больше, у кого-то меньше, но никто не хочет в этом признаваться. Мы надеваем маску и делаем вид, что тьмы не существует.
Оушен снова одобрительно кивает.
– Так значит, эта серия призвана вытащить тьму на свет?
– И да и нет. Вытащить тьму на свет подразумевает избавиться от нее. Моя работа скорее о том, чтобы…– Делаю паузу, пытаясь подобрать подходящее объяснение. Я репетировала эту речь сотни раз.– Чтобы погрузить зрителя во тьму.– Делаю вдох поглубже.– Принять нашу…– мою,– внутреннюю тьму.
– Понятно… – Женщина снова замолкает, и я начинаю переживать, что смертельно ей наскучила, но вдруг она откашливается. – Поппи, буду с тобой откровенна. – Желудок болезненно сжимается. – Эта серия… – Она переворачивает страницу, и я готовлюсь к сокрушительному удару. – Это что-то невероятное.
Сердце замирает.
Что?
– Что? – скорее выдох, чем слово.
Оушен кивает.
– Говорю совершенно искренне. Я хочу сказать, ты не первый художник, который пытается исследовать внутреннюю тьму и глубокую душевную травму через живопись, но здесь, по крайней мере, эта тьма настоящая.– Она наклоняет папку, и я могу увидеть часть рисунка, который она рассматривает.
Сильно затененный рисунок карандашом, который должен отсылать к старым фильмам в жанре нуар. Ракурс – как будто с высоты – на тротуар, где распласталось мертвое тело, истекающее кровью.
– Это суровый реализм.
Оушен перелистывает на сюрреалистическую картину маслом, где я тону в бассейне.
А следом – на более абстрактную, на которой изображены неясные очертания бесформенной фигуры, и девушки, лежащей без сознания на полу. Изо рта у нее стекает, словно кровь, апельсиновый сок.
– Это так… так пугающе, – бормочет она. – Мне нравится. Невероятно, на что способно человеческое воображение.
Что ж, по большей части мне даже ничего не пришлось придумывать.
И пусть это прозвучит цинично, но никто не догадается, что этот силуэт должен изображать Микки Мейбла. Или о том, что девушка без сознания – та, которую я вроде как отравила, чтобы обманом попасть в Лайонсвуд.
Оушен добирается до последней работы – окровавленный гаечный ключ на полу гаража – и закрывает папку.
– Что ж, – наконец она поднимает голову и смотрит на меня: – Поппи, твоя серия – это что-то потрясающее. Искреннее. Темное. Как раз то, что мы ищем для «Арс Аструм».
Сердце пропускает удар.
У меня получилось.
Она предложит мне персональную выставку.
Оушен поджимает губы.
– Но…
Но?
В этом предложении не должно быть никаких союзов.
– Но? – выдыхаю я.
– Но я не уверена, что согласна с твоим тезисом,– заканчивает она.– Ты сказала, что эта серия о том, как погрузить зрителя во тьму – очевидно, в то, какой ее видишь ты,– и о принятии этой тьмы.
Я не двигаюсь.
– Верно.
– Но для меня это не похоже на принятие,– говорит Оушен, хмуря брови.– Каждая работа воспринимается как отдельное событие. Они наполнены тьмой и явно являются частью одной большой истории, но им не хватает связующего звена. – Она сверлит меня взглядом больших зеленых глаз, и мне на мгновение кажется, что она и впрямь открыла у себя Третий глаз. – Как будто ты потеряла один кусочек из этого пазла.
– О… – в горле становится очень сухо, и я делаю еще один глоток уже остывшего гречневого чая. Лучше не становится. – Я… то есть… даже не знаю, почему вам так… Нет никакого недостающего кусочка пазла.
– Ты уверена? – Художница хмурится еще сильнее. – Потому что здесь присутствует ощущение незавершенности.
– Все завершено, – лгу я.
Сердце бешено колотится, а мне кажется, будто она видит меня насквозь.
Как, черт возьми, она может это знать?
Я допиваю чай, просто чтобы хоть немного потянуть время.
«Вообще-то, есть еще мой бывший бойфренд,– чуть не срывается у меня с языка.– Он так или иначе фигурирует в большинстве этих событий, но я не хочу вспоминать об Адриане Эллисе, не говоря уже о том, чтобы его рисовать».
Черт, я даже заблокировала его во всех соцсетях, даже настроила фильтры в Гугл, чтобы не видеть имени. Лишь бы никогда больше не думать о нем.
По правде говоря, единственное, что я хочу сделать с Адрианом Эллисом, – это не выпускать его из пыльного сундучка в самом дальнем закутке моей памяти.
А от мысли о том, чтобы открыть этот сундук, меня тошнит еще сильнее, чем от этого чая.
Оушен тянется ко мне и слегка сжимает мое колено.
– Поппи, мне бы не хотелось лезть не в свое дело. Разумеется, если не хочешь, можешь не рассказывать свою историю, но у меня на такие вещи хорошее чутье. И какой бы интересной мне ни казалась эта серия, я не могу делать выставку с историей, которая рассказана только наполовину.
Она не говорит этого прямо, но это и так очевидно: мне отказывают.
– Если ты когда-нибудь передумаешь, – добавляет Оушен, мягко улыбаясь. – Или если сделаешь новую серию для выставки, в любое время можешь записаться в наш лист ожидания, и тогда посмотрим, возможно…
Стук сердца отдается у меня в ушах.
Конечно.
Лист ожидания.
Ваш трехлетний лист ожидания.
Я чувствую, как мое будущее – то, ради чего горбатилась все эти годы,– ускользает сквозь пальцы. Второго такого шанса не представится. Даже половины такого шанса у меня уже не будет. Я вернусь к стажировкам и подработке ассистентом в галерее – за гроши и без медицинской страховки. Снова групповые выставки, где меня задвинут в какой-нибудь дальний угол, и…
Да пошло оно все…
Я уже так далеко зашла.
Ставлю чашку.
– Вообще-то, – тяну я и от всей души надеюсь, что она не видит ужаса в моих глазах. – Есть кое-что еще. Работа, которую я не включила в эту серию. Ну, работы.
– Правда? И они связывают всю серию воедино?
К сожалению.
Я киваю.
– И я могу просто их добавить.
Женщина колеблется.
– Поппи, я уже говорила тебе, можешь оставить ее, если не хочешь. Мне не хотелось бы на тебя давить…
– Все нормально, вы не давите,– вру я.– Я сама хочу ее рассказать.
Это последнее, чего бы мне хотелось.
Она пристально смотрит на меня, и тягостное молчание затягивается.
Неужели я опоздала?
– Что ж, – наконец произносит Оушен. – В следующем месяце у меня есть свободное окошко, но мне кажется, времени остается слишком мало…
Его чертовски мало.
– Вовсе нет, – заявляю я уверенно. – Мне хватит.
– Ты уверена? – На ее лбу появляются морщинки.
Я ни в чем не уверена, но вкладываю в свой ответ всю ту призрачную решимость, которая привела меня на это собеседование:
– Абсолютно.
И когда Оушен хлопает в ладоши, я изо всех сил стараюсь не думать о том, что только что согласилась выставить на всеобщее обозрение.
Глава 2
– За Поппи! Будущую знаменитость Нью-Йорка! – Луэнн приходится кричать, чтобы перекрыть рев хоккейного матча из телевизора над нашими головами.
– Да ладно тебе, «знаменитость» – слишком сильно сказано, – поправляю я, поднимаю рюмку и залпом опрокидываю в себя. Дешевая малиновая водка обжигает пищевод.
– Ничего подобного!– протестует Луэнн, в тусклом освещении бара ее медово-карие глаза сияют даже сквозь завесу сигаретного дыма.– Каждый житель Нью-Йорка знает, что такое «Арс Аструм». Моя лучшая подруга скоро станет звездой, и я навечно присяду тебе на хвост. Только не вздумай обо мне забыть, когда полетишь в Париж на выставку своих картин для кучки толстосумов, – она произносит последнюю фразу с самым ужасным французским акцентом, который я когда-либо могла слышать, и даже Джо подхихикивает.
Я закатываю глаза и хохочу. Тепло малиновой водки уже добралось до желудка, а от него начало разливаться по венам, и мне хорошо.
На самом деле, даже лучше, чем просто хорошо.
Я на седьмом небе от счастья.
Я даже не обращаю особого внимания на то, что наша любимая, обычно полупустая забегаловка сегодня вечером забита под завязку или что мы едва успели занять два видавших виды барных стула. Луэнн даже пришлось усесться на колени к Джо, но, по-моему, ни один из них не возражает против лишнего повода пообжиматься.
– Мне до сих пор все это кажется каким-то безумием,– Джо качает головой, одной рукой обнимая Луэнн за талию.– Я, конечно, не знаток искусства, но даже я знаю, что выставка в «Арс Аструм» – это невероятно круто. Как тебе это удалось? Ты что, использовала какие-то свои связи из художественной школы, чтобы попасть на собеседование? Или записывалась в их лист ожидания?
– Э-э-э… – Они вдвоем с любопытством смотрят на меня, а я все еще достаточно трезва, чтобы понимать, что, наверное, не стоит признаваться в том, что я выслеживала владелицу галереи. И тем более делать это в присутствии юриста. – Мне просто повезло. Вселенная наконец-то проявила ко мне благосклонность.
– Ух,– Джо почесывает бритый затылок. Уверена, он один из десяти мужчин во всем мире, которым короткая стрижка идет гораздо больше, чем пышная шевелюра.– Что ж, тебе действительно повезло. Рад за тебя, Поппи.
А вот Луэнн прищуривается.
– Я тебе не верю.
Я выгибаю бровь.
– Не веришь?
