Прочищаю горло.
– Вообще-то, нет. Вы мне нисколько не мешаете. Вот, можете посмотреть. Я Поппи. – Протягиваю ей скетчбук, и Оушен, поблагодарив, забирает его. – Правда, ничего особенного. Просто набросок.
Что на моем языке означает «долгие часы кропотливой работы».
– Прекрасная работа, – спустя мгновение произносит она. – Честно говоря, акварель – моя слабость.
О, я это знаю.
Вы упоминали об этом три года назад в интервью одному интернет-порталу.
– А ты используешь технику «мокрым-по-мокрому», – бормочет Оушен, и я не уверена, со мной она говорит или сама с собой, но затем вижу ее вопросительный взгляд.
– Да, точно, – киваю.
– Большинство художников-акварелистов предпочитают «мокрым-по-сухому». Она проще. Получается точнее. – Она не сводит взгляда с рисунка, и я бы все отдала за возможность прочесть ее мысли. – Техника «мокрым-по-мокрому» гораздо сложнее, особенно для такого портрета.
– Так и есть, – соглашаюсь я. – Но так границы выходят мягче и градиент лучше.
Она кивает со знанием дела и вдруг спрашивает:
– Пратт?[1]
Я искренне изумляюсь, широко распахнув глаза:
– Да. Как вы узнали?
Женщина улыбается мне так, будто тоже ожидала этого вопроса.
– Потому что это их стиль. Всех студентов Пратта обучают такой технике. И это одна из многочисленных моих претензий к системе художественного образования. Потому что, помимо обучения, они еще внушают вам, что существует «правильный» и «неправильный» способ творчества. «Лучшая техника». Не сосчитать, сколько раз я видела, как подобный подход истреблял на корню индивидуальность художника.
Вот дерьмо.
Выходит… я ее не впечатлила, если она посчитала, что художественная школа погубила мою индивидуальность.
– Надеюсь, я тебя не обидела. Это только мое мнение, – добавляет Оушен. – Это же очевидно – когда, как я, столько времени вращаешься в мире искусства, постоянно такое видишь. Художники загоняются в рамки, из которых выйти уже не могут.
И я вижу это – как в ее глазах гаснет искра интереса, с которым она смотрела на мою акварель.
Желудок болезненно сжимается.
Сейчас она спишет меня со счетов, как очередного выпускника художественной школы, которого загнали в рамки.
– Я с вами согласна, – выпаливаю я.
Ее брови ползут вверх.
– Вот как?
Я колеблюсь, лихорадочно подбирая подходящий ответ. Можно было бы соврать – сказать, что считаю обучение в Пратте пустой тратой времени, и что я больше бы узнала про искусство, просто путешествуя по горам Вильгельмины.
Я могла бы настоять на своем – сказать, что ни на секунду не пожалела о времени, которое потратила на Пратт, – и надеяться, что хотя бы моя уверенность ее впечатлит.
Или могу просто сказать честно.
– С одной стороны, это бесценный опыт. Я должна сказать Пратту спасибо за полученные технические навыки и постоянную работу на пределе своих творческих возможностей. – Я нервно тереблю кисть. – Но в то же время мне было там невыносимо тесно. И я с трудом могла отделить свой голос от голосов других людей.
Она сверлит меня взглядом зеленых глаз.
– И у тебя получилось?
– Получилось – что?
– Отделить свой голос от остальных.
Я судорожно сглатываю.
– Хотелось бы верить, что это так.
Хотелось бы, чтобы ты в это поверила.
К большому сожалению, по выражению лица Оушен невозможно понять, о чем она думает, но затем…
– Поппи, у тебя есть еще какие-то рисунки?
* * *
Недавно «Нью-Йорк Таймс» сравнил «Арс Астум» с Музеем современного искусства, и теперь, когда я воочию вижу глянцевые бетонные полы, мансардные окна и открытую планировку, понимаю почему.
Сейчас место на стенах пустует – как всегда в перерывах между выставками, – и мысль о том, что его могут занять мои работы, бодрит так, как не сможет ни один «Ред Булл».
– Сюда, Поппи. – Пока Оушен ведет меня по широким коридорам, несколько ассистентов настойчиво пытаются привлечь ее внимание.
– Я сейчас с художником, – отмахивается она.
Никто из них особо с ней не спорит – наверное, привыкли, что начальница подбирает художников с улицы и притаскивает в галерею, будто камни с тротуара, которые она огранит и превратит в драгоценности.
Что ж, меня она не предложила огранить.
Пока.
Может, Оушен и верит в то, что Вселенная посылает ей талантливых художников через скамейки в парке и бары с органическими соками, но она вовсе не глупа. Недаром каждый художник, чье имя когда-либо появлялось на табличке у входной двери, добивался невероятного успеха во всем мире.
У Оушен настоящий нюх на талант, и, возможно, портрет, написанный акварелью в баре органических соков, и привлек ее внимание, но сейчас она желает посмотреть все.
Мое портфолио, которое я сейчас одной рукой прижимаю к себе.
– Присаживайся где понравится.
Не уверена, что для этого подходит плетеная циновка ручной работы для медитации, занимающая большую часть пола, или сваленные в кучу в углу кресла-мешки, но когда Оушен направляется именно к ним, мне ничего не остается, как последовать за ней.
С потолка свисают длинные извилистые стебли лианы, диффузор на подоконнике распыляет лавандовое масло, а книжный шкаф, одиноко стоящий в углу, под завязку забит книгами.
Пока Оушен в чайном уголке колдует над причудливым медным чайничком, я пробегаюсь взглядом по названиям на корешках: «Руководство по развитию экстрасенсорных способностей: Открой свой Третий глаз», «Семь чакр: путеводитель по ауре и энергетическим центрам», «Руководство по воплощению жизни вашей мечты», «Пять шагов к гармонии: настрой свои земные вибрации».
– Вот, держи, – Оушен протягивает мне маленькую фарфоровую чашечку, из которой поднимается пар. Я вдыхаю его, чувствуя аромат свежескошенной травы. – Мой собственный сбор. Гречиха и корень солодки.
Даже не знаю, можно ли придумать что-то худшее для моего пустого бунтующего желудка, чем гречиха и корень солодки, но я принимаю чашку с благодарностью, словно Оушен подарила мне стодолларовую купюру.
Оушен усаживается напротив меня в кресло-мешок и скрещивает ноги по-турецки.
– Я несколько лет совершенствовала этот рецепт, но его истоки – в трех самых просветляющих неделях в моей жизни, которые я провела…
В горах Тибета восемь лет назад.
Я уже знаю.
Я прочла об этом в ее старом блоге, который давно не обновлялся. Если верить ему, это путешествие стало для Оушен началом духовного пути. Вернувшись в Штаты, она бросила колледж и вложила весь свой трастовый фонд в «Арс Аструм».
– Тебе нравится? – спрашивает она, покосившись на мою чашку.
– Ах… – Я делаю глоток, едва не подавившись гречкой, которая царапает горло, как наждачная бумага.
Ужасно.
– …очень вкусно.
– Приятно слышать! – просияв, произносит она и следующие пять минут рассказывает обо всех испытаниях и невзгодах на ее Великом чайном пути, а я в это же самое время пытаюсь совладать со своей нервозностью.
Поверить не могу, что это сработало.
Я в самом деле здесь.
И если бы я не пребывала до сих пор в шоковом состоянии, наверное, очень сильно обеспокоилась бы при мысли о том, что от какого-то зеленого сока по завышенной цене официально для меня больше толка, чем от четырех лет обучения в художественной школе, потом изнурительной практики в Смитсоновском институте и даже от еще более изнурительной подработки на минимальной ставке в художественной галерее вниз по этой улице.
– Итак.– Оушен прочищает горло, отставляет пустую чашку в сторону и берет в руки мое портфолио.– Не помню, когда в последний раз видела портфолио на бумаге,– замечает она, раскрывая папку.– Мне кажется, сайт на Squarespaces[2] сейчас есть у всех.
– Ну, я долго думала об этом. Но решила, что ничто не сравнится с…
– … с тем, чтобы держать в руках бумагу с настоящими красками, – заканчивает она, с одобрением взглянув на меня. – Я тоже так думаю.
Значит, тот факт, что я не могу себе позволить подписку на Squarespaces, сыграл мне на руку.
Оушен молча листает мое портфолио.
Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не ерзать на месте, не зная, как истолковать ее молчание.
Мне бы очень хотелось по выражению ее лица понять, что она думает, но оно совершенно бесстрастно, и со своего места я даже не вижу, какую работу она рассматривает именно в этот момент.
Если бы ей на самом деле не понравилось, она бы уже остановилась… ведь так?
– Ты когда-нибудь выставляла свои работы? – наконец спрашивает она, не отрываясь от портфолио.
– Несколько раз. На групповых выставках в Пратте и в небольших галереях здесь, в Челси… Но персональной у меня еще не было, – отвечаю и, слегка нервничая, добавляю: – Но я продала все свои работы, которые выставлялись.
Правда, большинство из них стоило не больше сотни баксов.
Даже все рисунки зерен, которые я сделала для той кофейни в Бронксе.
Она одобрительно хмыкает и перелистывает страницу.
– А эту серию?
– Нет,– честно отвечаю я.– Эта серия… Я очень долго над ней работала.– Нервно прочищаю горло.– Как вы видите, она выполнена в смешанной технике, я назвала ее «Во тьму». Это исследование тьмы…– во мне,– в людях. В целом человеческой природы. Всех наших темных, неприглядных сторон, которые нам не хотелось бы выставлять напоказ… – Я тереблю край блузки.
– И что же привлекло тебя в этой теме?
– Знаете, у каждого человека есть темная сторона, – объясняю я. – У кого-то больше, у кого-то меньше, но никто не хочет в этом признаваться. Мы надеваем маску и делаем вид, что тьмы не существует.
Оушен снова одобрительно кивает.
– Так значит, эта серия призвана вытащить тьму на свет?
– И да и нет. Вытащить тьму на свет подразумевает избавиться от нее. Моя работа скорее о том, чтобы…– Делаю паузу, пытаясь подобрать подходящее объяснение. Я репетировала эту речь сотни раз.– Чтобы погрузить зрителя во тьму.– Делаю вдох поглубже.– Принять нашу…– мою,– внутреннюю тьму.
– Понятно… – Женщина снова замолкает, и я начинаю переживать, что смертельно ей наскучила, но вдруг она откашливается. – Поппи, буду с тобой откровенна. – Желудок болезненно сжимается. – Эта серия… – Она переворачивает страницу, и я готовлюсь к сокрушительному удару. – Это что-то невероятное.
Сердце замирает.
Что?
– Что? – скорее выдох, чем слово.
Оушен кивает.
– Говорю совершенно искренне. Я хочу сказать, ты не первый художник, который пытается исследовать внутреннюю тьму и глубокую душевную травму через живопись, но здесь, по крайней мере, эта тьма настоящая.– Она наклоняет папку, и я могу увидеть часть рисунка, который она рассматривает.
Сильно затененный рисунок карандашом, который должен отсылать к старым фильмам в жанре нуар. Ракурс – как будто с высоты – на тротуар, где распласталось мертвое тело, истекающее кровью.
– Это суровый реализм.
Оушен перелистывает на сюрреалистическую картину маслом, где я тону в бассейне.
А следом – на более абстрактную, на которой изображены неясные очертания бесформенной фигуры, и девушки, лежащей без сознания на полу. Изо рта у нее стекает, словно кровь, апельсиновый сок.
– Это так… так пугающе, – бормочет она. – Мне нравится. Невероятно, на что способно человеческое воображение.
Что ж, по большей части мне даже ничего не пришлось придумывать.
