Это единственное время в распорядке ее дня – да и в ее жизни, – когда она не окружена ассистентами, коллекционерами живописи, кураторами, директорами и художниками, жаждущими обратить на себя ее внимание.
А сейчас это моя единственная возможность обратить ее внимание на себя.
Расскажи я кому-то, кроме Луэнн, что выслеживаю владелицу художественной галереи и даю взятки за то, чтобы узнать ее расписание – и все ради того, чтобы подстроить якобы «случайную» встречу в ее любимом баре в Верхнем Ист-Сайде, – меня бы точно упекли в психушку.
Но подоплека этого решения – не иллюзии, а холодный расчет.
И жуткое отчаяние.
В галерее Оушен лист ожидания только на собеседование с одним из ее арт-директоров расписан на три года вперед, а затем – если им понравишься,– придется еще год ждать, чтобы встретиться с самой Оушен, которая редко дает добро зашедшим так далеко.
А все потому, что женщина не любит проводить собеседования с художниками, у которых портфолио тщательны подобраны и ответы заранее подготовлены.
Ей нравится их открывать.
Она случайно наткнулась на Нико Костаса, который торговал своими скульптурами на ремесленной ярмарке. Она увидела в парке расписанную Азией Бауэр скамейку. Она нашла картины Джексона Валентайна на стенах маленькой кофейни в Квинсе. Их продавали по десять баксов за штуку.
И все трое – да, по сути, все художники, которых Оушен представила в «Арс Аструм», стали известны во всем мире. Продали свои работы коллекционерам Парижа и Лондона. Расписали Таймс-Сквер, заработав сотни тысяч долларов. Получили протекцию скандинавских миллионеров, которые желали заполучить собственных художников в штат.
«Я прошу свыше прислать мне единственный и неповторимый талант, и матушка Земля посылает мне знаки»,– так, по крайней мере, заявила Оушен в своем последнем интервью «АртНьюс».
Не могу говорить за матушку Землю, но, если Оушен Уинтон нужен знак, я с большим удовольствием его подам.
– Минутку, и ваш напиток будет готов, Оушен.
Я слышу рокот миксера и тихую поступь ее шагов. Дрожащей рукой смешиваю краски.
Заметила ли она меня?
Осторожно бросаю на нее взгляд, но Оушен рассматривает баннер на доске объявлений.
Она должна меня заметить. Кроме меня, здесь больше никого нет.
Набираю побольше воздуха в грудь и стараюсь унять дрожь в руках. Блендер вырубается.
Может, она и не подойдет. Может, я не похожа на знак, посланный свыше. Возможно, у меня вид претенциозной выскочки, которая просиживает в баре, где подают соки. Возможно…
– Какая интересная у тебя манера письма.
Я вздрагиваю, едва не пролив на свой рисунок зеленый сок за пятнадцать долларов.
– Прошу прощения, не хотела тебя напугать, – говорит Оушен, поднимая вверх тонкие бледные руки. – Но я еще возле барной стойки обратила внимание на то, как ты рисуешь, и не смогла сдержать любопытства. Я, можно сказать, тоже немного художник. – Взгляд ее зеленых глаз опускается вниз на скетчбук. – Можно мне?..
– Э-э-э… – За последний месяц я сотни раз представляла именно такой сценарий нашей встречи, и все же… в мозгу у меня будто произошло короткое замыкание. И я разучилась складывать слова в предложения.
Однако, кажется, Оушен приняла мое молчание за смущение.
– Ах да, конечно, я не хотела тебя беспокоить. – Она пятится назад. – Что ж, не буду тебе мешать…
– Нет! – вырывается у меня резче, чем мне хотелось бы, а она удивленно округляет глаза.
Вот же черт.
Сбавь обороты.
Прочищаю горло.
– Вообще-то, нет. Вы мне нисколько не мешаете. Вот, можете посмотреть. Я Поппи. – Протягиваю ей скетчбук, и Оушен, поблагодарив, забирает его. – Правда, ничего особенного. Просто набросок.
Что на моем языке означает «долгие часы кропотливой работы».
– Прекрасная работа, – спустя мгновение произносит она. – Честно говоря, акварель – моя слабость.
О, я это знаю.
Вы упоминали об этом три года назад в интервью одному интернет-порталу.
– А ты используешь технику «мокрым-по-мокрому», – бормочет Оушен, и я не уверена, со мной она говорит или сама с собой, но затем вижу ее вопросительный взгляд.
– Да, точно, – киваю.
– Большинство художников-акварелистов предпочитают «мокрым-по-сухому». Она проще. Получается точнее. – Она не сводит взгляда с рисунка, и я бы все отдала за возможность прочесть ее мысли. – Техника «мокрым-по-мокрому» гораздо сложнее, особенно для такого портрета.
– Так и есть, – соглашаюсь я. – Но так границы выходят мягче и градиент лучше.
Она кивает со знанием дела и вдруг спрашивает:
– Пратт?[1 - Институт Пратта – частный колледж художественного искусства, названный в честь Чарльза Пратта, который занимался развитием нефтяной промышленности в Америке.]
Я искренне изумляюсь, широко распахнув глаза:
– Да. Как вы узнали?
Женщина улыбается мне так, будто тоже ожидала этого вопроса.
– Потому что это их стиль. Всех студентов Пратта обучают такой технике. И это одна из многочисленных моих претензий к системе художественного образования. Потому что, помимо обучения, они еще внушают вам, что существует «правильный» и «неправильный» способ творчества. «Лучшая техника». Не сосчитать, сколько раз я видела, как подобный подход истреблял на корню индивидуальность художника.
Вот дерьмо.
Выходит… я ее не впечатлила, если она посчитала, что художественная школа погубила мою индивидуальность.
– Надеюсь, я тебя не обидела. Это только мое мнение, – добавляет Оушен. – Это же очевидно – когда, как я, столько времени вращаешься в мире искусства, постоянно такое видишь. Художники загоняются в рамки, из которых выйти уже не могут.
И я вижу это – как в ее глазах гаснет искра интереса, с которым она смотрела на мою акварель.
Желудок болезненно сжимается.
Сейчас она спишет меня со счетов, как очередного выпускника художественной школы, которого загнали в рамки.
– Я с вами согласна, – выпаливаю я.
Ее брови ползут вверх.
– Вот как?
Я колеблюсь, лихорадочно подбирая подходящий ответ. Можно было бы соврать – сказать, что считаю обучение в Пратте пустой тратой времени, и что я больше бы узнала про искусство, просто путешествуя по горам Вильгельмины.
Я могла бы настоять на своем – сказать, что ни на секунду не пожалела о времени, которое потратила на Пратт, – и надеяться, что хотя бы моя уверенность ее впечатлит.
Или могу просто сказать честно.
– С одной стороны, это бесценный опыт. Я должна сказать Пратту спасибо за полученные технические навыки и постоянную работу на пределе своих творческих возможностей. – Я нервно тереблю кисть. – Но в то же время мне было там невыносимо тесно. И я с трудом могла отделить свой голос от голосов других людей.
Она сверлит меня взглядом зеленых глаз.
– И у тебя получилось?
– Получилось – что?
– Отделить свой голос от остальных.
Я судорожно сглатываю.
– Хотелось бы верить, что это так.
Хотелось бы, чтобы ты в это поверила.
К большому сожалению, по выражению лица Оушен невозможно понять, о чем она думает, но затем…
– Поппи, у тебя есть еще какие-то рисунки?
* * *
Недавно «Нью-Йорк Таймс» сравнил «Арс Астум» с Музеем современного искусства, и теперь, когда я воочию вижу глянцевые бетонные полы, мансардные окна и открытую планировку, понимаю почему.
Сейчас место на стенах пустует – как всегда в перерывах между выставками, – и мысль о том, что его могут занять мои работы, бодрит так, как не сможет ни один «Ред Булл».
– Сюда, Поппи. – Пока Оушен ведет меня по широким коридорам, несколько ассистентов настойчиво пытаются привлечь ее внимание.
– Я сейчас с художником, – отмахивается она.
Никто из них особо с ней не спорит – наверное, привыкли, что начальница подбирает художников с улицы и притаскивает в галерею, будто камни с тротуара, которые она огранит и превратит в драгоценности.
Что ж, меня она не предложила огранить.
Пока.
Может, Оушен и верит в то, что Вселенная посылает ей талантливых художников через скамейки в парке и бары с органическими соками, но она вовсе не глупа. Недаром каждый художник, чье имя когда-либо появлялось на табличке у входной двери, добивался невероятного успеха во всем мире.
У Оушен настоящий нюх на талант, и, возможно, портрет, написанный акварелью в баре органических соков, и привлек ее внимание, но сейчас она желает посмотреть все.
Мое портфолио, которое я сейчас одной рукой прижимаю к себе.
– Присаживайся где понравится.
Не уверена, что для этого подходит плетеная циновка ручной работы для медитации, занимающая большую часть пола, или сваленные в кучу в углу кресла-мешки, но когда Оушен направляется именно к ним, мне ничего не остается, как последовать за ней.
С потолка свисают длинные извилистые стебли лианы, диффузор на подоконнике распыляет лавандовое масло, а книжный шкаф, одиноко стоящий в углу, под завязку забит книгами.
Пока Оушен в чайном уголке колдует над причудливым медным чайничком, я пробегаюсь взглядом по названиям на корешках: «Руководство по развитию экстрасенсорных способностей: Открой свой Третий глаз», «Семь чакр: путеводитель по ауре и энергетическим центрам», «Руководство по воплощению жизни вашей мечты», «Пять шагов к гармонии: настрой свои земные вибрации».
– Вот, держи, – Оушен протягивает мне маленькую фарфоровую чашечку, из которой поднимается пар. Я вдыхаю его, чувствуя аромат свежескошенной травы. – Мой собственный сбор. Гречиха и корень солодки.
Даже не знаю, можно ли придумать что-то худшее для моего пустого бунтующего желудка, чем гречиха и корень солодки, но я принимаю чашку с благодарностью, словно Оушен подарила мне стодолларовую купюру.
Оушен усаживается напротив меня в кресло-мешок и скрещивает ноги по-турецки.
– Я несколько лет совершенствовала этот рецепт, но его истоки – в трех самых просветляющих неделях в моей жизни, которые я провела…
В горах Тибета восемь лет назад.
Я уже знаю.
Я прочла об этом в ее старом блоге, который давно не обновлялся. Если верить ему, это путешествие стало для Оушен началом духовного пути. Вернувшись в Штаты, она бросила колледж и вложила весь свой трастовый фонд в «Арс Аструм».
– Тебе нравится? – спрашивает она, покосившись на мою чашку.
– Ах… – Я делаю глоток, едва не подавившись гречкой, которая царапает горло, как наждачная бумага.
Ужасно.
– …очень вкусно.
– Приятно слышать! – просияв, произносит она и следующие пять минут рассказывает обо всех испытаниях и невзгодах на ее Великом чайном пути, а я в это же самое время пытаюсь совладать со своей нервозностью.
Поверить не могу, что это сработало.
Я в самом деле здесь.
И если бы я не пребывала до сих пор в шоковом состоянии, наверное, очень сильно обеспокоилась бы при мысли о том, что от какого-то зеленого сока по завышенной цене официально для меня больше толка, чем от четырех лет обучения в художественной школе, потом изнурительной практики в Смитсоновском институте и даже от еще более изнурительной подработки на минимальной ставке в художественной галерее вниз по этой улице.
– Итак.– Оушен прочищает горло, отставляет пустую чашку в сторону и берет в руки мое портфолио.– Не помню, когда в последний раз видела портфолио на бумаге,– замечает она, раскрывая папку.– Мне кажется, сайт на Squarespaces[2 - Конструктор сайтов для людей творческих профессий.] сейчас есть у всех.
– Ну, я долго думала об этом. Но решила, что ничто не сравнится с…
– … с тем, чтобы держать в руках бумагу с настоящими красками, – заканчивает она, с одобрением взглянув на меня. – Я тоже так думаю.
Значит, тот факт, что я не могу себе позволить подписку на Squarespaces, сыграл мне на руку.
