Я машинально скольжу взглядом ниже.
Он делает шаг, но я загораживаю путь.
— Это мое купе! — говорю ему.
— Это и мое место тоже, — повторяет он. — И я буду ехать здесь. Двое суток.
— Не может быть…
— Может, милая женушка!
— Бывшая! — поправляю его.
— Милая бывшая женушка, — ухмыляется бывший муж.
И прежде чем я успеваю сообразить, он делает шаг вперед. В мое купе.
Его рука — теплая, жесткая — ложится мне на плечо, не больно, но уверенно. Он отодвигает меня в сторону и проходит в купе.
Дверь закрывается с глухим щелчком.
Он поворачивает защелку.
И мы остаемся вдвоем.
В СВ.
Пашино дыхание все еще сбито. От него пахнет морозом, снегом и чем-то металлическим — будто адреналином.
— Я из-за тебя чуть не остался на перроне, — цедит он сквозь зубы. — Из-за тебя бросил чемодан. Я забирался на поезд, как воришка. По ступенькам, когда он уже шел.
Я моргаю.
— Ты… ты что, запрыгнул в поезд?
— А у меня был выбор? — голос у него ниже, чем обычно. — Ты думала, что из-за твоей выходки я пропущу свадьбу нашей дочери?
— Ничего, из-за своей измены ты пропустил десять лет ее жизни!
Он делает шаг ко мне.
Потом еще один.
И цедит по слогам:
— Я. Ничего. Не пропускал.
Его фигура заполняет все пространство купе. Оно вдруг кажется слишком маленьким, слишком тесным для нас двоих.
Я автоматически отступаю и интересуюсь:
— Ну, а где твой чемодан?
Он криво усмехается. Не весело.
— Угадай, где он сейчас…
— Я не просила тебя бросать чемодан, — пытаюсь звучать спокойно.
— Ты пнула его в сугроб, Саша.
— Нечаянно.
Он смотрит так, что мне самой не верится в собственное «нечаянно».
А затем Паша приближается.
Я отступаю.
Шаг.
Еще шаг.
Пока не чувствую, как бедрами упираюсь в край столешницы.
Дерево холодное сквозь ткань одежды.
Я шумно сглатываю.
Паша нависает надо мной. Мокрое пальто темнеет в свете лампы, на висках капли воды. Глаза — горячие, злые… и… ироничные.
Его лицо слишком близко.
Я стою, прижатая к столешнице, чувствую тепло его дыхания и смотрю в глаза мужчине, которого когда-то любила больше жизни.
И который сейчас смотрит на меня так, будто готов либо придушить… либо сожрать.
— Это что, какая-то шутка? Мы будем ночевать… в одном купе?
— В одном купе. Три дня и две ночи. Совершенно одни, — подтверждает мои опасения бывший муж и начинает раздеваться.
Глава 3
Я первая отвожу взгляд, когда он стягивает с себя мокрое пальто.
Не потому что сдаюсь — а потому что иначе утону. В Пашиных глазах все слишком близко: злость, упрек, что-то больное, знакомое до дрожи. Десять лет — а я все еще помню, каким злым он становится, когда сдерживается из последних сил.
— Ты же любишь драматические появления, — чертыхается бывший муж.
— Я спешила на свадьбу нашей дочери. А если кто-то и любит драматические появления, так это ты.
Захаров усмехается уголком губ, но в этой усмешке нет легкости.
— Драматические появления? Саша, я запрыгивал на движущийся поезд. Из-за тебя. Ты понимаешь это вообще?
— Понимаю, — пожимаю плечами. — Ты всегда умел пролезать куда угодно. Без мыла и даже без приглашения.
Он резко выдыхает.
— Началось.
— Что «началось»? — я поднимаю подбородок. — Ты обвиняешь меня в том, что бросил чемодан? Я тебя за руку не тянула. Мог бы, не знаю… уговорить проводницу. Ты же у нас мужчина нарасхват! Харизма, обаяние! Люди перед тобой двери раздвигают… и не только двери…
— Хватит!
— А что такое? Я не права, Захаров?
Я слышу собственный голос — он становится тоньше, острее, чем я планировала. Но остановиться уже не могу. Слишком долго это лежало внутри, под аккуратной крышкой «я справилась».
— И десять лет назад тебе тоже не впадлу было… — я запинаюсь, но все равно договариваю, — найти, где пролезть.
Он смотрит на меня так, будто я ударила его.
— Ты серьезно сейчас?
— Абсолютно.
Я слышу, как он тихо чертыхается.
В купе становится душно. Я чувствую, как колеса под нами глухо стучат, как поезд разрезает ночь, а мы будто застряли в прошлом, в том самом году, когда я стояла перед полураздетой секретаршей моего мужа, и не могла понять, почему мир вдруг треснул пополам.
— Ты называешь меня… Кем ты меня называешь, черт возьми? — тихо спрашивает он.
Я усмехаюсь, хотя внутри все сжимается.
— А как тебя назвать, Паш? Святой? Мученик? Или, может, кобель — честнее?
Он делает шаг ко мне. Я не отступаю. На этот раз — нет.
— Дура, — срывается у него. — Я тебе не изменял! Сколько можно это повторять?!
Я чувствую, как в груди что-то вспыхивает.
— Не изменял? — я смеюсь, но смех выходит хриплым. — А это что было? Командировка в Питер с акцией «прилагается полураздетая секретарша»? Я сама все видела, Паша. Своими глазами.
— Ты видела то, что хотела видеть! — его голос глухой, надломленный. — Ты даже не дала мне объяснить!
— Объяснить что? — я чувствую, как поднимается старая боль, густая, липкая. — Что это случайно? Что вы просто обсуждали отчеты в два часа ночи? Что она случайно вылила на себя кофе и оказалась полуголой, в твоей рубашке, в твоем номере? Классные у тебя коллеги…
— Она и была просто коллегой!
— Которая ночевала в твоем номере?
Он замирает.
— Она не ночевала.
— Я звонила тебе. Ты не отвечал.
— Потому что телефон сел!
— Удобно. Я как раз приехала и увидела все своими глазами!
Мы говорим все громче, но при этом не кричим. Это хуже. Это не скандал на кухне с битьем тарелок. Это десять лет сдержанной ярости, которая наконец нашла выход.
Паша проводит рукой по мокрым волосам, тяжело дышит.
— Ты подала на развод на следующий день, — говорит он тише. — Даже не выслушала меня.
— Потому что я не хотела быть женщиной, которой изменяют, — отвечаю я так же тихо. — Я не хотела жить и каждый раз думать: а вдруг снова? А вдруг я просто удобная?
— Ты никогда не была удобной, — он смотрит на меня прямо. — Ты была единственной.
У меня внутри что-то болезненно дергается.
— Единственной? — повторяю я. — Странно, что при «единственной» ты оказался в одном номере с секретаршей! Ночью!
— У нас был крупный проект! Мы работали! — он почти рычит. — И если бы ты дала мне тогда договорить…
— Она открыла мне дверь в твоей рубашке, Паш. Ну хватит придуряться уже… — прошу его.
Он закрывает глаза на секунду, будто собирается с силами.
— Потому что она пролила на себя кофе. И я дал ей свою, чтобы она не шла по коридору в пятнах. Все. Но ты ведь не знаешь всей правды…
— Иди к черту со своей правдой, Паш! За дуру меня не держи!
Тишина повисает между нами, густая, как пар.
Я слышу только наше дыхание — рваное, неровное. Чувствую, как бешено стучит сердце. Я не знаю, что страшнее: если он врет… или если говорит правду.
Мы стоим слишком близко. Его рука почти касается моей. Я чувствую тепло его тела, запах холода и чего-то родного, до боли знакомого.
Десять лет назад мы разошлись, как будто поставили точку.
