Сегодня я хотя бы выиграла эту маленькую гонку.
Я отворачиваюсь от окна, не подозревая, что судьба — та еще шутница, и что наше путешествие только начинается.
Глава 2
Я иду по узкому коридору вагона, а колеса мерно стучат под ногами, пока я волочу за собой чемоданы и ищу свои места.
Вообще я мечтала выкупить купе целиком. Хотела ехать одна — с книгой, с мыслями, с бокалом чая в подстаканнике. Но когда я, дрожа от злости в аэропорту, зашла на сайт, в поезде до Новосибирска оставалось одно-единственное место. И то — в СВ. Все остальные, даже плацкартные и купе, были уже раскуплены.
Судьба, как всегда, решила не давать мне выбора.
Впрочем, в спальном вагоне всего два места, закрывающаяся дверь и минимум людей — то, что нужно.
Я нахожу свой СВ, открываю дверь и… улыбаюсь.
Внутри — никого.
Ни сумок, ни пальто, ни чужих ботинок под столиком.
Поезд уже тронулся, а это значит, как минимум до следующей станции я еду одна.
— Спасибо, судьба, — шепчу я в пространство и захожу внутрь.
Закрываю дверь. Поворачиваю защелку.
Тепло. Тихо. Лампа мягко освещает полированные панели. Две аккуратные полки для сна, столик у окна, белоснежное белье в упаковке.
Я ставлю чемоданы, снимаю шубу, аккуратно вешаю ее на крючок. Волосы чуть растрепались от метели, но кудри все равно держат форму. Я провожу пальцами по румяной щеке — все еще холодная.
Фух, успела.
Достаю телефон и печатаю:
«Села в поезд. Все хорошо. Не опоздаю»,— пишу дочери.
Ответ приходит почти сразу:
«Фух. Люблю тебя, мам».
Я улыбаюсь. Ради этого стоило бежать по сугробам.
И следом прилетает сообщение:
«До папы что-то не могу дозвониться. Надеюсь, он не опоздает».
Укол совести слегка царапает меня, но я быстро отвлекаюсь.
Я раскладываю вещи с почти хозяйской обстоятельностью. Платье аккуратно на плечики. Косметичку — на полку. Подарок — под сиденье, чтобы не мешался. Достаю домашний костюм, мягкие носки.
Вечереет. За окном темнота и снежная пыль, а в стекле отражается мое лицо — спокойное, даже немного довольное.
Я присаживаюсь на нижнюю полку, вытягиваю ноги.
Паша.
Странно, но мысль о нем уже не жжет. Перрон остался позади. Он — тоже.
Наверное, не успел.
Наверное, сейчас злится.
Наверное, проклинает меня.
Я тихо фыркаю.
Десять лет назад я проклинала его куда серьезнее, поэтому… черт с ним!
— Да, черт с ним, — повторяю вслух.
Вместе с этим в дверь раздается стук.
Резкий. Глухой. Сильный.
Я подскакиваю так, что почти ударяюсь головой о стену.
Стук повторяется. Настойчивый. Тяжелый.
Я хмурюсь.
— Кого это там пронесло?..
Проводница? Но они так не стучат. У них мягкий, вежливый ритм.
А здесь — будто кто-то требует…
По коже пробегает тонкая струйка холода.
Я подхожу к двери и на секунду замираю. Сердце начинает стучать быстрее, чем колеса под вагоном.
Открываю и…
О, Паша…
Стоп!
Что?
ПАША?!
Он стоит прямо передо мной.
Мокрый. Запыхавшийся. Волосы прилипли ко лбу, пальто темное от растаявшего снега и легкой грязи, а на скулах играют желваки.
— Ты?!
Я раскрываю глаза так широко, что они, кажется, сейчас выкатятся.
— Ты… что ты здесь делаешь?!
Он смотрит на меня тяжелым, почти темным взглядом.
— А ты как думаешь?!
Я машинально скольжу взглядом ниже.
Он делает шаг, но я загораживаю путь.
— Это мое купе! — говорю ему.
— Это и мое место тоже, — повторяет он. — И я буду ехать здесь. Двое суток.
— Не может быть…
— Может, милая женушка!
— Бывшая! — поправляю его.
— Милая бывшая женушка, — ухмыляется бывший муж.
И прежде чем я успеваю сообразить, он делает шаг вперед. В мое купе.
Его рука — теплая, жесткая — ложится мне на плечо, не больно, но уверенно. Он отодвигает меня в сторону и проходит в купе.
Дверь закрывается с глухим щелчком.
Он поворачивает защелку.
И мы остаемся вдвоем.
В СВ.
Пашино дыхание все еще сбито. От него пахнет морозом, снегом и чем-то металлическим — будто адреналином.
— Я из-за тебя чуть не остался на перроне, — цедит он сквозь зубы. — Из-за тебя бросил чемодан. Я забирался на поезд, как воришка. По ступенькам, когда он уже шел.
Я моргаю.
— Ты… ты что, запрыгнул в поезд?
— А у меня был выбор? — голос у него ниже, чем обычно. — Ты думала, что из-за твоей выходки я пропущу свадьбу нашей дочери?
— Ничего, из-за своей измены ты пропустил десять лет ее жизни!
Он делает шаг ко мне.
Потом еще один.
И цедит по слогам:
— Я. Ничего. Не пропускал.
Его фигура заполняет все пространство купе. Оно вдруг кажется слишком маленьким, слишком тесным для нас двоих.
Я автоматически отступаю и интересуюсь:
— Ну, а где твой чемодан?
Он криво усмехается. Не весело.
— Угадай, где он сейчас…
— Я не просила тебя бросать чемодан, — пытаюсь звучать спокойно.
— Ты пнула его в сугроб, Саша.
— Нечаянно.
Он смотрит так, что мне самой не верится в собственное «нечаянно».
А затем Паша приближается.
Я отступаю.
Шаг.
Еще шаг.
Пока не чувствую, как бедрами упираюсь в край столешницы.
Дерево холодное сквозь ткань одежды.
Я шумно сглатываю.
Паша нависает надо мной. Мокрое пальто темнеет в свете лампы, на висках капли воды. Глаза — горячие, злые… и… ироничные.
Его лицо слишком близко.
Я стою, прижатая к столешнице, чувствую тепло его дыхания и смотрю в глаза мужчине, которого когда-то любила больше жизни.
