— Нет. Его выбросили.
— Зачем?
Сторож надел шляпу обратно.
— Объявляло лишнее.
Антон ждал. Виктор Семёнович тоже.
— Что именно?
— Имена.
— Имена отдыхающих?
— В основном.
— Что значит «в основном»?
Сторож посмотрел на часы. Они всё ещё показывали без двенадцати три.
— Иногда тех, кто ещё не приехал.
Радио щёлкнуло. Все трое замолчали. Лера стояла уже у входной двери, но теперь повернулась. Из динамика донёсся шум прибоя. Потом музыка. Та же самая, что звучала в комнате. Женский голос заговорил:
— Уважаемые отдыхающие, ужин будет подан с восемнадцати до девятнадцати часов.
Антон посмотрел на часы.
— Сейчас половина пятого.
— Здесь ужин всегда был рано, — сказал сторож.
— Санаторий закрыт три года.
— Кухне не сообщили.
Из радио послышался детский смех. Короткий, звонкий. Антон узнал его не сразу. Сначала тело узнало раньше него: перехватило дыхание, свело плечи, ладони стали мокрыми. Соня смеялась так, когда пыталась не рассмеяться. Сначала втягивала воздух, потом издавала короткий звук, похожий на икоту. Антон схватил радио.
— Соня?
Помехи усилились.
— Соня, ты меня слышишь?
Лера вернулась в холл.
— Не надо.
Он повернул ручку настройки. На шкале вспыхнула маленькая жёлтая точка возле красной надписи «Август». Сквозь треск пробился голос девочки:
— Мам, скажи ему.
Антон перестал дышать.
— Соня?
— Скажи папе, что я не поеду.
Щелчок. Тишина. Антон держал приёмник обеими руками. Так когда-то держал телефон у больничной стены, ожидая, что врач скажет другое. Врачи всегда говорили почти одно и то же, меняя только количество осторожных слов. Лера выключила радио.
— Зачем?
— Оно больше ничего не скажет.
— Откуда вы знаете?
— Потому что уже сказало то, ради чего включилось.
Антон поставил приёмник на стойку.
— «Не поеду» куда?
Лера молчала. Он вспомнил. За день до отъезда из санатория Соня заперлась в ванной. Марина уговаривала её открыть. Антон стоял под дверью и перечислял причины, по которым они должны вернуться в Москву: обследование; консультация; новая схема; шанс. Слово «шанс» тогда означало две недели в палате и процедуру, после которой Соню рвало по восемь часов. Она кричала, что не поедет. Антон снял дверь с петель. Потом они поехали.
— Это запись, — сказал он.
Никто не ответил.
— Старая запись. Кто-то записал разговор.
— На радио? — спросила Лера.
— Может быть, здесь стояла система оповещения.
— Семейные ссоры транслировали в столовую?
— Я не знаю.
— Вот это уже ближе к правде.
Антон посмотрел на неё.
— Вы знали мою дочь?
— Нет.
— Тогда почему запретили идти к бассейну?
— Я не запрещала. Я сказала не ходить.
— Разницы нет.
— Запрет предполагает, что я имею над вами власть. Я не настолько самоуверенна.
— Что там происходит?
Лера посмотрела на Виктора Семёновича. Сторож внезапно заинтересовался потолком.
— Спросите у матери, — сказала она.
— Моя мать умерла.
— Я знаю.
— Тогда что вы несёте?
— В её кабинете есть журнал.
— Я видел журнал регистрации.
— Не тот.
Лера подошла к стойке, вытащила из-под стопки бумаг маленький латунный ключ и положила перед Антоном.
— Нижний ящик стола. Двойное дно.
— Вы были в её кабинете?
— Была.
— Кто вам разрешил?
— Ваша мать.
Антон не сразу понял слова.
— Вы сказали, что живёте здесь две недели.
— Это сказал Виктор Семёнович.
— Мать умерла четыре месяца назад.
— Поэтому я и не доверяю его календарю.
Лера пошла к двери.
— Стойте.
Она остановилась.
— Вы знали мою мать?
— Немного.
— Почему она пустила вас сюда?
Лера повернула голову, но не всё тело.
— Потому что я тоже кое-кого видела.
— Кого?
— Человека, которого хотела спасти.
Она вышла. На улице было по-прежнему жарко. Сквозь открытые двери в холл падал прямоугольник солнечного света. В нём плавала пыль. Обычная, спокойная пыль, не знавшая ничего о мёртвых дочерях. Антон взял латунный ключ.
— Вы что-нибудь понимаете? — спросил он сторожа.
— Иногда.
— Сейчас?
— Сейчас стараюсь не мешать.
— Моя мать знала, что здесь происходит?
Виктор Семёнович долго смотрел на радио.
— Ваша мать знала о санатории больше, чем хотела.
— Это не ответ.
— Другого у меня нет.
Антон поднялся в кабинет. Нижний ящик стола выдвигался плохо. Он вынул папки, коробку с чеками, старый калькулятор. Постучал по дну. Глухой звук. Латунный ключ вошёл в крошечную скважину сбоку. Деревянная пластина приподнялась. Под ней лежал журнал в чёрной клеёнчатой обложке. На первой странице рукой матери было написано: «Бассейн. После закрытия не заполнять. Ночью не входить». Ни даты. Ни объяснений. Антон перевернул страницу. Столбцы: Имя. Номер комнаты. Дата входа. Дата возвращения. Кого забыли. Он сел. Первые записи начинались в 1987 году. «Галина Петровна Рябова. Комната 106. Вошла 14 августа. Вернулась 15 августа. Забыл двоюродный брат». «Евгений Сергеевич Котов. Комната 301. Вошёл 2 сентября. Вернулся 4 сентября. Забыла жена». «Нина Аркадьевна Власова. Комната 118. Вошла 17 июля. Не вернулась». Антон листал дальше.
Почерки менялись. Кто-то писал синей ручкой, кто-то карандашом. Некоторые строки были зачёркнуты. Возле фамилий появлялись пометки: «Не разрешать повторно». «Потерял двоих». «Считает цену приемлемой». «Предупреждён». Последние страницы заполняла мать. Её почерк Антон узнал сразу — прямой, строгий, без наклона. Даже буквы у неё стояли по стойке смирно. Он нашёл фамилию Леры. «Валерия Максимова. Комната 9. Первый вход — 11 августа». Год был указан двухлетней давности. Ниже шесть записей. После каждой — имя человека. «Учительница». «Подруга Ольга». «Соседка». «Двоюродная сестра». «Отец». «Мать». Возле последней стоял вопросительный знак. Антон перевернул ещё страницу. Его фамилия была написана в самом низу. «Антон Михайлович Ветров. Комната 214». Дата входа отсутствовала. В графе «Кого забыли» мать заранее написала одно слово. «Марина».
Антон перечитал строку. Потом снова. Чернила были старые. Не сегодняшние. Не вчерашние. Мать внесла его в журнал до смерти. На следующей странице лежала фотография. Санаторий. Бассейн. Августовское солнце. На бортике сидела Соня, живая, худая, с мокрыми волосами. Рядом стояли Марина и Антон. Точнее, должен был стоять Антон. На фотографии между женой и дочерью оставалось пустое светлое место. Контуры мужской фигуры ещё угадывались. Плечо. Рука. Половина лица. Кто-то начал стирать его с фотографии и пока не закончил. Из коридора донёсся голос радио:
— Антон Михайлович, процедура в пустом бассейне начнётся в полночь.
Глава 3. Пустой бассейн
После объявления радио замолчало так окончательно, будто выполнило рабочую норму. Антон стоял в кабинете матери и смотрел на фотографию. На месте его лица белело пятно. Плечо ещё оставалось. Половина руки тоже. Получалось, что семья отдыхала у моря с человеком, которого не успели дорисовать. Он провёл пальцем по снимку. Бумага была сухой.
— Марина, — сказал Антон.
