— Я из деревни под Воронежем, — продолжал он. — Военкомат в районном центре, двадцать километров. Я встал утром второго июля и пошёл. Пешком. Двадцать километров — это я умею.
— Почему второго?
— Первого я не мог. — Он говорил ровно, но в голосе была какая-то тяжесть. — Стоял у ворот нашего двора и не мог уйти. Мать была в огороде — я слышал как она там возится, что-то говорит курам. Она всегда курам разговаривала, как с людьми. — Он помолчал. — Я стоял и слушал. И не мог уйти.
— А второго?
— Второго она уже знала что я уйду. Я ей сказал с вечера. Она ничего не ответила. Утром встала раньше меня, собрала мешок. Там хлеб был, сало, лук, носки шерстяные. Поставила мешок у двери. И ушла в огород.
— Не провожала?
— Нет. — Пауза — короткая, но весомая. — Она так устроена. Если провожать — плакать бы начала. А делать этого она не хотела при мне. Поэтому и ушла в огород.
Мы шли. Лес был тихим — только наши шаги и редкий ветер в ветках.
— В военкомате я простоял два часа у двери, — произнёс Дёмин. — Снаружи. Люди входили — я смотрел на них и не входил. Потом один мужик подошёл — немолодой, с усами, — посмотрел на меня и говорит: ты чего стоишь, парень? Я говорю — вхожу сейчас. Он говорит — ну так и входи. Я говорю — да, вхожу.
— И вошли?
— Да. Потому что стыдно стало перед мужиком с усами. Глупо, но так.
— Не глупо, — ответил я.
— Может и нет. Главное что вошёл.
Мы шли какое-то время молча, а потом Дёмин снова заговорил.
— Я потом думал — надо было дождаться повестки. Зачем самому идти? А потом перестал думать об этом, потому что какая разница. Всё равно пришли бы.
Я ничего ему не сказал. Иногда достаточно просто слушать и не подводить итог.
Дёмин больше ничего не сказал про военкомат и про мать и про носки. Но что-то в том как он шёл изменилось — будто бы его походка стала легче.
Я шёл рядом и думал о том что не знаю своей истории. Ни военкомата, ни матери. Пустота там где должно быть — это всё.
Но Дёмин шёл рядом — и это была уже какая-то история. Маленькая, сегодняшняя.
***
Деревня появилась в сумерках.
Три дома. Два сгорели — остались только кирпичные трубы, торчащие из золы. Третий стоял — покосившийся, с чёрными провалами выбитых окон.
Я обошёл дом трижды, прежде чем войти. Следы во дворе были — но старые, недельные минимум. В окна заглянул — темно, тихо. Только тогда поднялся на крыльцо и открыл дверь.
Внутри пахло дымом, сыростью и тем особым жилым запахом, который остаётся в домах ещё долго после того, как хозяева ушли. Печь была холодной. В углу висела маленькая икона.
Я открыл подпол — пусто. Взяли когда уходили. Пошарил по полкам — нашёл мешочек с мукой, горсть картошин, закатившихся в угол. Под лавкой стоял котелок. В сенях — бочка с водой, замёрзшая сверху тонким льдом.
— Садись, — сказал я Дёмину. — Снимай повязку.
Он сел на лавку с видимым облегчением. Начал разматывать тряпку сам — осторожно, медленно.
Нехорошо. Края красные, набухшие.
— Больно? — спросил я.
— Терпимо. — Дёмин смотрел в сторону, стиснув зубы — храбрился. — Главное, что ходить можно.
— Завтра найдём медика, — произнёс я. — Нога требует нормальной обработки.
— А завтра точно найдём?
Я посмотрел на своего собеседника. Он спрашивал серьёзно — не скептически, просто хотел знать.
— Завтра найдём, — ответил я.
Он выдохнул — едва заметно, и с облегчением.
Я растопил печь. Дрова нашлись в сенях — немного, но сухие. Огонь занялся быстро, затрещал, зашевелился.
Поставил котелок с водой и картошкой.
Пока она варилась — молчали. Потом Дёмин спросил:
— Вы откуда, товарищ капитан? Ну, до всего этого.
— Малые Ключи, — сказал я. — Орловская область.
— Деревня?
— Да.
— Я думал — городской. Вы так говорите… Не знаю, — сказал он честно. — По-другому.
— Я в армии давно, — сказал я. — Это меняет.
— Вы на танках долго?
Я подумал секунду. Что-то в вопросе отозвалось — не воспоминание, но ощущение.
— Давно, — сказал я.
— Хотел после службы в Крым съездить, — сказал он немного погодя. — Море посмотреть. Говорят, там совсем другое — тёплое, солёное, и воздух пахнет не так как у нас.
— Говорят, — сказал я.
— Вы были в Крыму?
Я подумал секунду.
— Не помню, — сказал я.
— Ладно, — Дёмин удивился, но не стал спрашивать дальше.
— Вот закончится война и побываешь везде, — произнёс я, сам удивляясь сказанному.
— Правда? — спросил он и улыбнулся — криво, через усталость, через боль в ноге.
— Правда, — ответил я.
А тем временем картошка сварилась — пресная, без соли. Но главное, что горячая. Мы ели молча, и молчание это было хорошим — не тягостным, а просто тихим.
За окном стемнело окончательно. Артиллерия затихла. В тишине был слышен только огонь в печи и дыхание Дёмина — ровное, глубокое. Он уснул прямо на лавке, привалившись к стене. Молодые умеют так.
Я не спал.
Сидел у печи и смотрел на огонь. Думал о том, кто я такой.
Родин Алексей Тимофеевич, двадцать восемь лет, Малые Ключи. Командир танка. Это была оболочка. А внутри оболочки — пустота там, где должна быть жизнь, и вместо неё — этот странный поток знаний, который приходит когда нужен. Карта в голове. Цифры. Даты. Позиции немецких дивизий.
Когда я думал о разбитом танке — что-то откликалось. Не картинки, не голоса. Просто знание рук — как управлять, как командовать экипажем, как читать поле боя из башни. Это было там, целое, нетронутое. А вот где жил до войны, как звали мать, был ли женат — этого не было.
Я закрыл глаза и попробовал специально — сосредоточился на слове «Малые Ключи» и ждал. Ничего. Белая, чистая, ровная тишина.
Зато когда я думал о котле — о том где мы сейчас, о немецких позициях, о коридоре к северу — всё было чётким. Откуда это знание — я не понимал. Просто было.
Я открыл глаза. Угли почти погасли. В комнате стало холоднее. Дёмин во сне что-то пробормотал — неразборчиво, потом замолчал.
Я подумал о нём. О том как он стоял у ворот военкомата и не мог войти. О матери в огороде — она ушла в огород чтобы не плакать при нём. Плакала потом. Когда он уже шёл по дороге и не видел. Это я знал — не из памяти, просто знал. Так бывает с матерями.
За окном ветер. Артиллерия молчала.
Я лёг на вторую лавку, подложил под голову пустой вещмешок, найденный в сенях.
Уснул.
***
Проснулся от стука — осторожного, трёхкратного. Лежал секунду не двигаясь, слушал. За окном темно, в печи угли едва светятся.
Снова стук — тихий, деликатный.
Я встал и подошёл к двери.
— Кто? — сказал я тихо.
— Свои, — ответил голос с той стороны. Немолодой, хриплый, основательный. — Красноармейцы. Нас двое.
— Оружие есть?
— Есть.
— Положите на крыльцо и отойдите на три шага.
Пауза. Потом звук металла о дерево.
Я открыл дверь.
На крыльце лежала винтовка. За крыльцом стояли двое — в трёх шагах, как и просил. Один высокий, немолодой, с густыми тёмными усами и блестящей лысиной. Оба смотрели на меня настороженно, оценивающе.
— Заходите, — произнёс я. — И оружие возьмите.
Они зашли. Высокий огляделся сразу — быстро, профессионально. Увидел спящего Дёмина. Увидел котелок. Увидел меня.
— Старший здесь вы? — спросил он.
— Я. Капитан Родин. Командир танка.
Он кивнул — коротко.
— Ковальчук. Михаил Михеевич. Механик-водитель. — Кивнул в сторону молодого. — Это Петров. Связной, восемнадцать лет.
Петров не улыбнулся. Смотрел на меня всё с тем же выражением — не враждебным, просто закрытым.
— Садитесь, — сказал я. — Картошка осталась, разогрею.
Ковальчук сел на лавку напротив печи — основательно, как садится человек, привыкший к тому что сидеть придётся долго.
— Механик-водитель, говорите, — сказал я Ковальчуку, пока разогревал. — Т-34?
— Т-34. Повезло, достался экспериментальный образец. Таких у нас, раз — два и обчелся. — Он посмотрел на мой комбинезон. — Вы тоже.
— Тоже.
***
Ковальчук ел медленно. Потом перевёл взгляд на меня.
— Что делаем завтра? — спросил он.
— Идём на север. Есть коридор — там немцы стоят жиже. Если не нарвёмся на патруль — выйдем.
— Откуда знаете про коридор?
— Знаю, — сказал я. — Объяснить не смогу, но знаю.
Ковальчук смотрел на меня ещё секунду. Потом — и в этом было что-то очень характерное для него — просто кивнул и отвернулся к огню. Без дальнейших вопросов.
