Читать «Стальное братство. Огонь над Вязьмой.» — Денис Громов онлайн
Страница 12 из 17
— Хорошо, — повторил Родин. — Что не перестал. Это значит ты человек. Это важнее чем думаешь.
Петров смотрел на него ещё секунду. Потом снова повернулся к дороге.
Молчание было долгим. Не неприятным — просто долгим. Таким которое бывает когда сказано что-то весомое и нужно время чтобы оно легло.
— Мать пирогов пекла, — сказал Петров наконец. Тихо, почти себе. — С картошкой и луком. Я всегда говорил — с луком невкусно. А она всё равно с луком. — Пауза. — Теперь думаю — какая разница. Лишь бы были пироги.
Родин ничего не сказал. Слушал.
— Лишь бы были, — повторил Петров — ещё тише, почти беззвучно.
Они сидели и смотрели на дорогу.
Где-то за деревней гудел мотор грузовика. Артиллерия — далёкая, восточная — ударила три раза подряд, потом умолкла. Ветер принёс запах дыма и горячей каши из полевой кухни. Живые запахи. Настоящие.
Родин думал о том что этот парень сказал своё — первый раз за все это время, пока он был вместе с ним.
— Пироги будут, — сказал Родин.
Петров посмотрел на него.
— Вы опять говорите как будто точно знаете.
— Не точно, — сказал Родин. — Но говорю.
Петров немного помолчал. Потом что-то случилось с его лицом — почти незаметно, почти ничего. Но уголки губ сдвинулись. Не улыбка — что-то перед улыбкой. Что-то что бывает когда человек ещё не улыбается, но уже почти готов.
Это было достаточно.
***
Вечером собрались все четверо.
Не намеренно — просто так получилось. Дёмин вышел из дома, Ковальчук стоял у ворот, Петров подошёл с той стороны где сидел. Родин был у танков и тоже подошёл. Просто потому что время совпало.
Встали вчетвером у забора. Смотрели на деревню — на огни в окнах, на силуэты людей, на небо которое темнело над крышами.
Молчали. Это было привычное молчание. За шесть дней они научились молчать вместе — не потому что нечего сказать, а потому что иногда молчание само по себе и есть разговор.
— Завтра куда? — спросил Дёмин.
— Меня направят к бригаде, — сказал Родин. — Или куда скажут. Не знаю ещё.
— А нас?
— Вас распределят отдельно. По частям.
Дёмин кивнул. Принял это как факт. Без лишних слов.
Ковальчук смотрел на небо.
— Звёзды, — произнёс он вдруг.
Родин поднял голову. Облака разошлись — не полностью, но в одном месте, над самым горизонтом — открылся кусок чистого неба. Тёмного, глубокого, со звёздами. Две или три — не созвездие, просто несколько точек света.
Первые звёзды за шесть дней.
— Рано в этом году, — сказал Дёмин — и это было не про звёзды, но все поняли.
— Рано, — согласился Ковальчук.
Петров молчал. Смотрел наверх.
Они стояли и смотрели на звёзды — четверо у деревенского забора, в октябре сорок первого, в деревне которую Родин не знал по имени и которая стала их точкой выхода.
Родин думал о том что завтра это закончится — эта четвёрка, этот порядок, эти шесть дней. Каждый пойдёт своим направлением. Дёмин останется здесь пока не заживёт нога, потом — куда пошлют. Петров пойдёт к новому командиру. Ковальчук — к танкам, к другой машине, к другому экипажу.
И он сам. К бригаде. К стали.
Это правильно. Это именно так и должно быть.
Но сейчас — сейчас они стоят вместе и смотрят на три звезды в разрыве облаков. И это тоже правильно. Это тоже — именно так и должно быть.
— Спать надо, — произнёс Ковальчук.
— Надо, — согласился Дёмин.
Никто не двигался ещё минуту.
Потом Дёмин хмыкнул тихо — не смешливо, просто так, как хмыкают когда что-то понятное делается ещё понятнее.
— Крым всё-таки увижу, — сказал он. Не вопросительно. Утвердительно. — Решено.
— Решено, — сказал Родин.
Петров кивнул — медленно, серьёзно. Как будто это было соглашение, которое теперь зафиксировано.
Ковальчук ничего не сказал. Но из-за усов что-то сдвинулось в его лице — едва заметно, ровно настолько чтобы было и ровно настолько чтобы не обязательно было замечать.
Они разошлись по местам.
Родин остался стоять ещё немного.
Смотрел на небо. Облака снова сходились — медленно, плотно, октябрьски. Звёзды гасли одна за другой, поглощаемые серым. Через минуту неба не стало — только ровная тёмная пелена как всегда.
Но они были. Только что — были.
Родин опустил голову.
Деревня жила своей ночной жизнью. Кто-то нёс что-то через двор. Вдалеке — голоса, неразборчивые. У дома напротив — огонёк папиросы, потом потух.
Он подумал о том что у него нет прошлого. Что белая пустота никуда не делась и, наверное, не денется. Что завтра придётся снова объяснять — контузия, Вяземский котёл, четвёртая бригада.
Потом подумал о другом.
Шесть дней. Один человек в лесу без памяти и без имени — и шесть дней спустя, тридцать человек в безопасности. Это было не потому что был план. Не потому что кто-то назначил. Потому что он пошёл на восток, а не на запад. Потому что не прошёл мимо человека под берёзой. Потому что карта в голове сказала — коридор — и он пошёл туда.
Это было всё что у него есть. И это оказалось достаточно.
Пока — достаточно.
Он пошёл спать.
Завтра — новый день. Новый маршрут. Новая задача.
Конец седьмой главы.
Глава 8
Глава 8
Штаб располагался в школе.
Небольшое кирпичное здание на краю деревни — два этажа, выбитые стёкла в нескольких окнах были заложенные досками. На стене у входа — карта в деревянной раме, непонятно откуда взявшаяся и почти облезшая. Над дверью — ничего, никакой таблички. Просто дверь, к которой шли люди с бумагами и от которой уходили с другими бумагами или без них вовсе.
Родин дождался своей очереди.
Их было несколько человек в коридоре — все из котла. Он понял это без слов, просто по тому как они сидели. Не как люди которые ждут в обычной очереди — а как люди которые умеют ждать потому что научились на это тратить по минимуму.
Он сидел и смотрел на дверь.
За последние два дня — с момента как они вышли к поляне с советскими солдатами, как добрались до этой деревни, как Дёмина и Соболева забрал настоящий военный врач, многое изменилось и ничего не изменилось одновременно. Люди разошлись. Воронов сдал свою группу и ушёл куда-то с докладом — молодой, деловой, с той же усталостью в лице, но с чем-то другим в осанке.
Ковальчук был где-то в деревне. Его не приписали ни к какой части — сказали ждать. Он ждал, как умел: молча и никому не мешая.
Петров получил направление в штаб связи — там его знали по документам, там была его часть. Её останки. Уходя, он остановился рядом с Родиным на несколько секунд.
Ничего не сказал. Просто остановился.
Родин посмотрел на него.
— Иди, все будет хорошо, — произнес капитан.
Петров кивнул. И пошёл. Не оглядываясь — это было правильно. Это было его, Петровское. Он умел уходить не оглядываясь. Не потому что не было за чем, а потому что понимал — не надо.
Дёмин был в медпункте. Нога требовала настоящего лечения — это сказал Соколов ещё на поляне. Может, несколько дней, может неделю. Родин заходил к нему вчера вечером. Дёмин лежал на нормальной кровати с нормальной подушкой, в тепле, и смотрел в потолок с тем особым выражением человека которому разрешили наконец не идти.
— Письмо написал? — спросил Родин.
— Написал. Еще вчера, — ответил Дёмин. — Санитарка обещала отправить.
— Хорошо, - ответил капитан и воцарилась неловкое молчание
— Вы как? — спросил Дёмин, первым нарушив неуютную тишину.
— Нормально. Сегодня в штаб.
— Нога ваша как?
Родин удивился вопросу, а потом понял. Не нога, конечно. Дёмин имел ввиду голову. А вернее будет сказать — память.
— Так же, — сказал он.
Дёмин кивнул.
— Когда выпишут — куда? — спросил Родин.
— Сказали, к своим. Восстановят часть или в другую определят. — Дёмин немного помолчал. — Я бы хотел опять куда-нибудь, где нужно идти. Это я умею.
— Умеешь, — подтвердил Родин.
Больше ничего существенного сказано не было. Родин попрощался — коротко, без лишнего и ушёл. Дёмин не провожал взглядом. Лежал и смотрел в потолок. Это было правильно.
***
Дверь наконец открылась.
— Следующий.
Родин встал и вошёл.
Кабинет был бывшим классом — парты сдвинуты к стенам, посередине стол, за столом майор. ДНе Баранов — другой. Помоложе, с острым внимательным лицом и карандашом в руке.
— Садитесь. Документы.
Родин положил военный билет на стол.
Майор взял, открыл. Посмотрел. Не быстро и внимательно. Потом поднял взгляд.
— Родин Алексей Тимофеевич. Четвёртая танковая бригада, — он сделал паузу. — Как вышли?
— Пешком. Шесть дней от места подбития машины.
— Машина?
— Т-34. Подбита. Ориентировочно двадцать второго октября, западнее Вязьмы. Точные координаты не восстановлю, но примерный квадрат дам.
Майор кивнул, что-то начал писать.