Читать «Стальное братство. Огонь над Вязьмой.» — Денис Громов онлайн
Страница 13 из 17
— Экипаж?
— Трое ушли, при мне оставили записку. Механик-водитель Кузов. Двоих по именам не помню.
Майор записывал.
— Почему не помните двоих?
Родин помолчал секунду.
— Контузия. При эвакуации из машины. Потеря части памяти — ретроградная амнезия. Личный состав не восстанавливаю, оперативные знания сохранены.
— Медицинское освидетельствование?
— Проведено. Вчера. Рапорт прилагается.
Он положил на стол бумагу. Соколов оформил накануне, аккуратно и с печатью.
Майор взял, прочёл. Кивнул.
— Выход из окружения через северный коридор?
— Да. С группой — тридцать один человек на момент выхода. Из них двое раненых. Потерь при выходе нет.
Майор поднял взгляд от бумаг с тем особым выражением которое бывает когда цифра удивляет.
— Тридцать один — сами собрали?
— Четверо были изначально. Одиннадцать — с военфельдшером Старцевой в деревне. Остальные — на промежуточной точке с лейтенантом Вороновым.
— Старцева, Воронов — ваши подчинённые?
— Нет. Собственные группы. Я шёл в авангарде — знал направление.
Майор снова что-то записал. Родин сидел и ждал.
Обычная жизнь тыла. После шести дней котла это звучало как другой мир.
— Четвёртая бригада, — сказал майор не поднимая взгляда. — По последним данным, соединение выведено на переформирование. Часть личного состава сосредоточена в Серпухове.
Родин принял это спокойно.
— Туда направите?
— Пока нет, — майор наконец поднял взгляд. — Пока здесь. Ещё двое суток. Потом — в зависимости от обстановки. Возможно, действительно в Серпухов. Возможно, другое назначение — танкисты нужны везде.
— Понял.
— Вопросы?
Родин подумал секунду.
— Механик-водитель Ковальчук Михаил Михеевич. Из котла, вышел со мной. Опытный — ещё под Минском в июне выходил. Если есть возможность, то можете направить в одну часть?
Майор посмотрел на него и что-то в этом взгляде было другое.
— Запишу, — сказал он. — Не обещаю, но запишу.
— Спасибо.
— Свободны.
Родин встал. Забрал военный билет и повернулся к двери.
— Родин, — сказал майор.
Он остановился.
— Тридцать один человек, — сказал майор. — Из котла. Без потерь при выходе, — он сделал паузу. — Это хорошая работа.
Родин кивнул, а затем повернулся и молча вышел.
Ковальчук ждал у крыльца.
Стоял, опираясь о перила, смотрел на улицу.
Когда Родин вышел он повернул голову.
— Ну как?
— Нормально. Ждём двое суток. Потом решат.
Ковальчук кивнул.
— Про меня спросили?
— Попросил, чтоб в одну часть. Не обещали.
Ковальчук снова кивнул — без разочарования, просто принял как информацию.
— Дёмин как? — спросил он.
— Лежит. Письмо написал, — ответил ему Родин.
— Это хорошо, — произнёс Ковальчук.
Помолчали.
Улица перед штабом жила своей жизнью — кто-то пробегал с папкой, у ворот стоял грузовик с работающим двигателем, двое солдат несли ящики от одного дома к другому. Обычный тыловой день. После шести дней котла это ощущалось как что-то немного нереальное — не плохое, просто другое. Слишком много людей которые никуда не бегут. Слишком много движения без спешки.
— Куда тебя определили? - спросил капитан.
— В общий барак. — Ковальчук кивнул куда-то за угол. — Там их много таких, вышедших. Ждут распределения. Нары нашлись.
Родин посмотрел на него. Ковальчук стоял так же как всегда — прямо, без суеты, с тем ровным видом человека которого обстоятельства не удивляют. Два дня ожидания, нары в бараке, неизвестность — всё это принималось как должное. Просто очередной отрезок пути.
— Ты как вообще? — спросил Родин.
Ковальчук посмотрел на него коротко — с тем выражением когда вопрос неожиданный не потому что странный, а потому что редкий.
— Нормально, — ответил он.
— Это значит что нормально, или это значит что не хочешь говорить?
Ковальчук помолчал секунду. Потом сказал:
— Это значит нормально, — он сделал паузу. — Я умею ждать. Это не трудно.
Родин кивнул. .
Они постояли ещё немного. Грузовик у ворот наконец тронулся и уехал, выпустив из выхлопной трубы облако чёрного дыма. Холодный воздух разнёс его быстро.
— Ты домой напишешь? — спросил Родин.
Ковальчук не ответил сразу. Долгая пауза — не та которая означает что человек не хочет отвечать, а та когда обдумывает.
— Есть кому писать, — сказал он наконец. — Жена. В Казани, — он сделал паузу. — Мы не виделись с июня. С самого начала.
— Напиши.
— Напишу, —спокойно произнес Ковальчук. — Сегодня вечером напишу.
Это было сказано просто — без торжественности, без ощущения что это важное решение. Как будто это было давно решено и просто не было времени сделать.
Родин посмотрел на него.
За шесть дней он узнал Ковальчука достаточно чтобы понимать, то что человек говорит мало, это не значит что внутри него пусто. Там было много. Просто хранилось аккуратно, без лишнего доступа. Жена в Казани, которой не было письма с июня. Это было там — тихое, тяжёлое и своё.
Он не показывал это потому что не нужно было показывать. Это было его, и ничье больше.
Родин больше ничего не сказал.
***
Двое суток растянулись иначе чем он ожидал.
Он думал — будет тягостно. Ждать всегда тягостно, когда не знаешь что ждёшь. Но оказалось по-другому. Тело, которое шесть дней шло без остановок, взяло своё — просто потребовало покоя и получило его. Родин спал — по-настоящему, глубоко, без того поверхностного чуткого сна который был в котле.
А ещё он ел, отдыхал и собирался информацию.
Деревня жила вокруг него.
Она называлась Красново — это он узнал это случайно, от кого-то в очереди на кухню. Просто деревня, каких много. Дворов тридцать, колодец у церкви, поле за огородами. Сейчас в ней было людей больше чем домов, и эта плотность ощущалась — в очередях, в запахах, в постоянном движении у штаба.
Родин бродил по деревне без цели, просто так. Смотрел как работает полевая кухня, как механики возятся с машинами у сарая, как двое бойцов чинят забор — непонятно зачем, может просто чтобы делать что-нибудь руками.
Думал о том что здесь, в этой тыловой суете, была своя правда. Не та правда которая была в лесу — острая, одиночная, сведённая к нескольким километрам в день и нескольким людям рядом. Другая. Большая. Много людей, много задач, много движения без конкретного направления — и в этом хаосе что-то держалось. Порядок был — просто другой.
На второй день он нашёл Старцеву у медпункта.
Она стояла у крыльца и смотрела в маленькую книжечку. Судя по всему её блокнот, в который она что-то записывала, прямо стоя.
Она подняла взгляд, когда услышала шаги.
— Завтра уходите? — спросила она.
— Сказали завтра с утра. Грузовик до Серпухова.
— Серпухов, — повторила она. — Там часть?
— Там бригада на переформировании. Или то что от неё осталось.
Она кивнула.
— Соколов говорит что здесь ещё нужны руки, — произнесла Старцева. — На несколько дней. Потом и меня куда-нибудь направят.
— Куда?
— Не знаю. Куда скажут, — она пожала плечами. — Это не важно. Военфельдшеры везде нужны.
Родин посмотрел на неё.
Надежда Старцева стояла у крыльца сельского медпункта в деревне Красново, в ноябре сорок первого, с блокнотом в руках и была на своём месте. Не в смысле судьбы или предназначения. Просто, она здесь нужна и делает что умеет, и этого достаточно.
— Дёмин как? — спросил он.
— Лучше. Воспаление уходит. Соколов говорит через неделю можно будет нагружать ногу, — она сделала паузу. — Он хороший парень, ваш Дёмин.
— Знаю.
— Он вчера вечером попросил бумаги ещё. Говорит — написал матери, теперь хочет написать в военкомат, —Старцева слегка улыбнулась. — Зачем в военкомат, спрашиваю. Говорит — чтобы знали что дошёл. Вдруг они тоже ждут.
Родин подумал об этом. Дёмин, который дошёл с осколком в ноге, теперь пишет в военкомат чтобы те которые его провожали — знали, что он на войне. Это было в нём — это крестьянское понимание что если ты что-то обещал, то обязательно нужно отчитаться. Что люди ждут и нужно дать им об этом знать.
— Правильно делает, — произнёс Родин.
— Правильно, — согласилась она.
Помолчали.