— Очень даже хорошо понимаю, — хмыкаю я. Словно черт меня дергает за язык. — С хамкой и нахалкой невоспитанной. И мне плевать, кто вы. Ребенок не хочет идти с вами. И если вы не отпустите малышку, я буду свистеть. Что? У меня свисток в сумке, я всегда его с собой ношу.
— Ух ты. Круть, — хихикает Груня, глядя, как я лезу в безразмерную торбу, вкоторой найти чертов свисток — дело гиблое. Там в этой пляжной сумке сам черт ногу сломит.
А вот же он. Достаю красный свисток на синем шнурке, сую в рот. Ага, съела? Красотка меняется в лице, отпускает девочку, только что не шипит от злости и как-то уж слишком резво в сторону уходит. Наверное, просто решила не связываться с сумасшедшей. А что, я на умалишенную сейчас очень похожа. Хотя... Я бы своего ребенка не бросила вот так. А вдруг я буйная.
— Ты меня снова спасла, — Груня обнимает меня за бедра, и я чувствую ужасно-болючую тонкую нежность и давно забытую боль. — Ты геройка, ага. Я папе расскажу, что хочу, чтобы у меня ты была мама, а не эта злючка.
— Это невозможно, малыш, — сиплю я сквозь зажатый губами свисток. Главное — не подавиться им. В горле ком, в голове ураган. — Твоя мама наверняка тебя любит. Просто не все взрослые умеют...
— Слава богу. Вот ты где. С тобой все в порядке? — к нам подлетает спасатель с пляжа в этой своей вечной форменной жилетке. Подхватывает на руки девочку, прижимает к себе, осматривает. Ага, испугался. Снова свою работу чуть не прошляпил. — Сто раз говорил, не сбегай.
— А меня снова Уля спасла. Представляешь. Мама хотела меня увезти. А она со свистком. А еще такая ей говорит: ты нахалка и хамка. А мама чуть не лопнула от злости, и Улю коровой обозвала. А Уля красивая. И совсем не корова, правда же? Самая красивая красавишна на свете. И у нее шляпа и свисток. Правда круто? Купишь мне такую шляпу? А еще мама сказала, что ты платить ей замучаешься. А потом...
— Спасибо, Уля, — улыбается мужлан. А он симпатичный даже, когда не строит из себя мачо-брутального. И взгляд у него уставший. И морщинки возле глаз. — Я ваш должник. Слушайте, а может, вам что-то нужно? Ну, номер лучше. Или...
— А ты ее на свидание пригласи, — шепчет Груня. Ну что за ребенок такой? — Давай. Она клевая.
— Ничего не нужно, спасибо, — выпаливаю я и срываюсь с места. Точно. Буду на балконе отдыхать. Противопоказано мне из номера выходить. Солнечные ванны и там принимать можно. И даже море немножко видно. Если под углом смотреть. Буду только столовку посещать. Отлично. А что? Звучит как план.
Глава 4
Нет слова «невозможно» в моем словаре.
Интересно, тот, кто пишет эти мотивационные книги, счастлив? Невозможно верить в то, что нет ничего невозможного. Это же глупость несусветная.
Но... Все, что возможно, нужно делать для того, чтобы стать счастливой.
Я вот, например, радуюсь всякой мелочи. Даже чертову кругу-утенку я радовалась. А сейчас сижу на небольшом балконе, пью капучино с пенкой, смотрю на крошечный клочок синего моря и думаю: а жизнь-то у меня не совсем ужасная. Нужно просто уметь находить в ней что-то замечательное. Что-то...
И надо уже научиться выключать телефон. Хотя бы на время отпуска.
— Улька, мне срочно нужны бабки, — впивается мне в ухо голос брата Леши. Ни тебе «Здрасти», ни как ты там, сестра. Вот так, сразу в лоб. — Жизненно необходимы. У меня проблемы.
У него всегда проблемы. Мой любимый младший брат, мальчишка, которого я вынянчила, копия наш отец. От осинки не родятся апельсинки. Просто некоторые тыковки, толстые и неуклюжие, иногда далеко откатываются от этой чертовой осинки. И расплачиваются всегда за всех эти глупые идиотки-тыковки.
Вздрагиваю. Мысли улетают в прошлое, которое я стараюсь забыть навсегда.
— Улька, ты слышишь? К нам уже приходили. Забрали холодильник и статуэтку. Ну ту, мамину. И угрожали. Алька в истерике. А ей нельзя нервничать. Ты тут вообще, ау?
— Леш, у меня нет денег, — говорю я твердо. Ну, как, тоже твердо. Статуэтку жалко. Память. Мама ее любила, берегла. И Алька все-таки племянника моего носит, малыша. Ей доступна эта радость. А меня ее лишили... Черт, ну не вспоминать же, дала себе обещание.
— Конечно. Понятно все. Сама зад греешь у моря, плевать тебе на всех. Эгоистка ты, Улька. Меня уже избили один раз, в следующий...
Я эгоистка? Я... Э-го-ист-ка. Я это слышала уже. Семь лет назад. Когда отец вот так же явился домой весь избитый. Лешка тоже стал игроком. Отсюда проблемы. Я была очень глупой тогда. Очень. Отца спасла, а сама...
Тра-та-та. Тра-та-та. Тра-та-та.
— Леш, у меня правда нет. И поездка эта мне досталась бесплатно.
— Ты могла бы загнать путевку, а не раскатываться и наслаждаться, пока нас тут теребонят. Но ты же устала. Черт. Да пошла ты...
Мне в ухо летят короткие гудки. Спокойно кладу дешевую трубку на столик. Капучино стал невкусным.
Меня волнует всего один вопрос: «Как перестать быть тыковкой?» Почему никто до сих пор не написал про это книгу?
Но Лешка прав. Зря я поехала в этот рай. Нужно было загнать путевку, купить себе новое кресло для работы, да и гардеробчик обновить.
Это платье домашнее очень неудобное. И ткань у него...
В дверь стучат? Я не жду никого. Может, горничная? Очень настойчиво стучат. Слишком для персонала. И я бездумно открываю дверь. Боже. На мне прозрачное платье. Жарко, и я надела мерзкую тряпку. Оооо...
Распахиваю воротину, за которой не вижу ничего и никого, кроме громадного букета, торчащего из ужасного круга в форме фламинго. Такого розового, что у меня зубы сводит. Ужасающе дорогого букета. И запах цветов настолько оглушителен, что я вот-вот грохнусь в обморок. Боже. Там что? Там лилии?
— Там, в сумке, антигистаминное, — непонятно кому сиплю я.
— Ничо си, смотри, как Уле «сурприз» понравился. У нее вон, гляди, какие глазки красивые стали. Как у лемура, ага, — несется откуда-то из полумрака коридора восторженный шепот. — Я же говорила, она радая будет.
Это последнее, что я слышу, если честно. А потом...
— Господи, вот мне везет всегда. Дыши, мать твою, — гремит над моей головой уже знакомый голос. И грудь мою снова нагло сдавливают чужие огненные руки. Или копыта... Что там у этих адских аспидов из плеч растет. — Груня, сумку тащи. Эй, ты, посмотри на меня. Вот умничка, — выдыхает мне от чего-то в рот чертов спасатель с пляжа, и из столовой, и из... Я пытаюсь сфокусировать взгляд на его лице, но от чего-то вижу только губы, словно из камня высеченные.
— Что вы... Почему вы меня лапаете? — Боже, как же позорно я пищу. Но горло, сжатое аллергическим спазмом, не дает нормальному звуку из меня выходить.
— Если бы я знал, что ты припадочная... — хмыкает нахал в форменном отельном жилете. Он с ним сросся, что ли? Пихает мне прямо в горло таблетку, как кошке, ей-богу. — Груня, воду неси.
— Я не... Вообще, я не ждала никого. И цветы... Не стоило тратиться.
Платье. Боже, дурацкое платье. Оно очень тонкое. И я снова на полу валяюсь. И...
— Вот, — детский голосок звенит в воздухе, как колокольчик. Малышка взмахивает ручками, споткнувшись об мою ногу. И вода... Вся выливается прямо на меня. Ооооо...
— Ыыыы, оооо, — как-то странно хмыкает спасатель. Ну, хоть руки свои от меня убирает. И боком, как краб, отползать начинает. Что это с ним.
— Ух ты. Уля, у тебя лифчик классный, — хихикает девочка. — С жабками? Ничо си. Я когда вырасту, у меня грудь вырастет, тоже такой хочу. И трусики, ага...
Как? О, черт меня подери. Вода. Мамочки. Платье меня облепило как салфетка мокрая и стало совсем бесполезным. Мне хочется заползти под чертов диван, и я даже пытаюсь это сделать. Идиотское белье я купила в магазине «все по пятьдесят рублей», со скидкой пятьдесят процентов. Ну, вы понимаете. И размер мой был, как на грех. Иначе я бы ни за что... Боже. Какой позор ужасный. И этот мужлан наглый... Он что? Он почему трясется? Он что? Он смеется?
— Вы... Ты... Я... — сдергиваю с дивана покрывало, заматываюсь в него, как патриций, и начинаю дышать наконец-то. — Я не приглашала вас в гости.
— А мы пришли, — икает проклятый мужлан. — Слушай, мы хотели отблагодарить тебя просто. И...
—Отблагодарили? Спасибо, не стоило затрудняться. Груша может приходить в любое время, — хмыкаю я. — Только она. И, пожалуйста, избавьте меня от сюрпризов. Кстати, вы опять бродите по номерам постояльцев вместо того, чтобы заниматься своими прямыми обязанностями. До свидания.
— Она нам подходит, — серьезно кивает головой малышка. Я смотрю на спасателя. Он не смеется больше. Взгляд, которым он меня прожигает, совсем не добрый или насмешливый. Он оценивающий. И еще...
Глава 5
Крылья успеха вырастают из мечты.
Этот лозунг я тоже прочитала в книге, если что. А если что? Не знаю у кого и откуда они вырастают, но у меня, кажется, даже не из спины, а существенно ниже. Зачем я вообще трачу деньги на макулатуру, которая никак меня не мотивирует? Наоборот... И отпуск этот — просто попытка сбежать из серой жизни. Мне надо спасать брата, няньчиться с ненавидящей меня снохой, которая ночей не спит, думает, как выселит меня с жилплощади, и стричь работяг-мужиков, пока не отвалятся руки, чтобы оплачивать коммуналку и тащить на своем горбу наследство папеньки.
— Я не подхожу. Никому. Забирайте ваш букет и уходите. Вы мешаете мне отдыхать. Я буду жаловаться. Такую телегу накатаю на вас, что шляетесь по номерам отдыхающих. Вылетите пробкой с работы, — на последнем слове я выдыхаюсь. Прям реально глотаю слово, давлюсь и закашливаюсь. — И лилии эти... Вы меня чуть не убили.
— Круг можно оставить? Или вы и фламинго не выносите? — хмыкает нахал. — Утят не было вашего...
— Вы хотели сказать моего размера? — ничего нового. Очередной приколист, считающий себя венцом творения.
— Я хотел сказать — вашего цвета. Были только синие. Синие утята выглядели странно, — он что? Смущается? Черт, снова я в дураках. — Я подумал, что розовый цвет лучше подойдет к вашей шапочке и свистку.
Нет, все-таки он смеется. Но как-то беззлобно и не обидно. И это бесит.
— Давай. Ну давай уже, — дергает за руку спасателя Груня. Странно как-то, что ее отец позволяет девочке вот так спокойно шастать по отелю с мужиком из обслуживающего персонала. Хотя Груня же говорила: ее богатенький папа никак не разберется в своей семье. И поэтому ему просто не до дочери. Вот так бывает: громадные деньги, а счастья нет. Обидно. Но еще больше обидно, что эти люди не ценят сокровище. Которое им бог дал. У них дочь, а они делят деньги. И используют малышку как инструмент.
— Слушай, ты давай не дави на меня, — хмыкает амбал. Он симпатичный. И ямочки у него на щеках трогательные. Просто... Просто я понимаю прекрасно, что ни к чему хорошему вот эти наши встречи «случайные» точно не приведут. Вообще ни к чему. Потому что я толстая и неуклюжая. А он... Загорелый мускулистый красавчик-мачо. Ну вот какие могут быть у нас точки соприкосновения? — Кто у нас тут взрослый? И вообще...
— Уж и не знаю, — морщит носик, усыпанный веснушками, Груня. И я не могу сдержать улыбку. Она такая смешная и трогательная. И она могла бы быть... Не думать, не думать, не думать. — Иногда мне кажется, что я. Ну...
— Что ну? — приподнимает шикарную бровь красавчик-спасатель.
— Ой, все самой. Уля, мы пришли, чтобы он тебя пригласил с нами поужинать. Вот. Вот так надо, видишь? Это не сложно, — хмурит бровки малышка. Смотрит на своего... Кто она там ему? Нянька? Телохранитель? Если второе, то фиговый он телохранитель. Но это же не мое дело. Правда?
— Ну так пусть он и приглашает, — ну вот зачем я? Все равно же откажусь. Ну какой ужин? Абсолютно глупая затея маленькой девочки, не знающей ни в чем отказа. Каприз балованного ребенка. Спасателю это страшно не интересно. И все это будет... Глупо и натужно, и вообще... — Знаете, мне вполне достаточно этого розового гуся.
— Фламинго, — скалит белоснежные зубы несносный мужик. Ну вот за что мне?
— Что?
— Этого гуся зовут фламинго. И я тебя приглашаю на ужин. Сегодня. В ресторане на крыше в десять.
— Ну, наконец-то. Взрослые вечно тупят. Все самой, все самой, — ворчит Груня. А спасатель смотрит на меня выжидающе. И... Черт, я снова в прозрачном платье. Проклятое покрывало, видно, выскользнуло из моих скрюченных пальцев, когда, интересно? И теперь валяется у моих ног уродливой кучей.
— Ты давай не наглей, — вздрагиваю. Он мне? А, нет, он переводит строгий взгляд на девочку.
— Я не ем после шести. И ресторан на крыше же не работает. Ну... Точнее...
— Уля. Ну соглашайся, пожалуйста. Будет круто, — канючит малышка. И у меня трещит что-то в душе. Я, конечно, пожалею, что согласилась. И, наверное, променада не выйдет, потому что ресторан на крыше закрыт для простых смертных, даже таких крутых, как остальные постояльцы этого пафосного рая. Потому что там харчевня для бога. А он тут один. И это точно не пляжный спасатель в форменной жилетке. И вряд ли всесильный папа Груни позволит дочери притащить в его замок обслугу и не пойми кого.
— Ну... Хорошо. Я приду. Только, пожалуйста, не нужно больше лилий. И арахис... У меня на него тоже аллергия. А форма одежды? — господи, ну что я несу? Какая форма одежды? Ресторан вряд ли доступен простому персоналу. Да и финансово... — И давайте не ресторан. Давайте что-то попроще. Можно поесть рыбы на пляжной аллее или бургеров. А еще...
— Круто, — перебивает мой лепет радостный вопль малышки. — Ура! Ура! Ура! Я тоже наряжусь. Надену платьюшко. Мне папа купил дешманское.
— Груня, прекрати, — хмурится мой галантный кавалер. — Насчет формы одежды... Любая. Только не это платье. Пожалуйста. Груша, пошли. Нельзя мешать отдыхающим отдыхать. Пошли.
Он тянет малышку к двери как-то слишком уж нервно и суетливо. Черт, платье же... Ооооо.
Розового гуся зовут фламинго. Мне нравится. Красивый надувной круг. И дорогой. Я такой видела в магазине, когда покупала павшего смертью храбрых утенка. А цветы он выкинул в окно. Выкинул такую красоту. Я валюсь в кресло, с трудом сдерживая слезы, от которых щиплет глаза и нос. И я пойду вечером на променад с красавчиком, похожая на оленя Рудольфа, потому что сосуды у меня так расположены, что, если нос покраснел, то будет таким еще дня два.
А я пойду?
А почему нет? Я же приехала на отдых. Почему не расслабиться? Почему я все время загоняю себя в какие-то рамки? Я надену новый костюм и пойду. И сумочку возьму. Которую мне Дашка дала напрокат, брендовую. Старой коллекции, правда, но это же ерунда. А надену босоножки на танкетке. И...
Вздрагиваю. Снова звонит телефон. И я ужасно не хочу отвечать. А еще... Еще мне нужно купить новую губнушку. С блеском. Вечерний вариант.
Не понимаю, что со мной происходит. Но в душе какая-то... Не тревога, нет. Нервная зудящая штука, которую никак не унять.
Глава 6
Если вы не знаете, куда идете, любая дорога приведет вас туда.
Любая дорога? Что ж, Джордж Харрисон наверняка был умным человеком и знал, что говорит. Вот только я чешу по этой дороге как-то уже очень долго, аж целых тридцать лет, и пока не пришла никуда.
Итак. Костюм легкий, брючный, из шелка. Он мне так нравился, а теперь кажется похожим на пижаму. И это ужасно прискорбно, если честно. Верчусь перед зеркалом, чувствую себя ужасно странно. Это не свидание же. Просто обычный ужин в знак благодарности за то, что я выполнила работу спасателя, и теперь его не выгонят с работы. Мне бы хватило надувного фламинго, вот не вру ни грамма. Кстати, он даже мне великоват, вот уж чудо-то.
Так, на шею бусы из муранского стекла с блошиного рынка. И что? Винтаж, между прочим. Тоже Дашка подсуропила, слава ей за это. На голову... На голову можно повязать косынку. И босоножки... Ужасно неудобные, но до чего же красивые.
Для кого я наряжаюсь? Для себя. Щеки заливает краснота. Я не умею врать даже себе.
Все. Готова.
Вздрагиваю от резкого стука в дверь. Боже. Пусть там не будет еще одного сюрприза. Так, мазок глянца по губам, улыбка, открываю дверь и...
— Вам кого? Что-то случилось? — лепечу я, рассматривая шикарного седовласого дядьку, одетого в ливрею и белоснежную сорочку. А еще перчатки у него на руках такие кипенно-белые, что у меня скручивает снежная болезнь. Ну или как там хворь называется у полярников, когда они начинают страдать слепотой?
— Ульяна Степановна, мне приказано сопроводить вас к господину Мореву, — дядька совсем не улыбается. Лицо каменное, как у робота. И за спиной его маячат два мордоворота, тех, что искали Груню в столовой.
— А что случилось? — глупо пищу я. Неужели эта стерва, мама Груни, нажаловалась на меня великому и ужасному миллиардеру и теперь я нерукопожатная и скорее всего меня казнят и выставят в холле отеля как напоминание о том, что каждый сверчок должен знать свой шесток? Ну это же я. Видно, папулины гены все-таки и во мне пробудились. Не просто же так я постоянно во что-то влипаю. — Слушайте. Я не могу. У меня через десять минут важная встреча. Очень важная. И я просто не могу на нее не прийти. Завтра могу вас и вашего хозяина внести в свой плотнейший график, а сейчас... В общем, я сама забегу, как освобожусь.
— Сожалею, но это невозможно. На территорию, куда вы приглашены, вход запрещен отдыхающим. Только в сопровождении и по приглашению. И вы правы, у вас встреча, которую невозможно перенести, — улыбается одними губами чертов холуй. — Ульяна Степановна, хозяин приказал мне доставить вас любым способом, если вы начнете фардыбачиться. Пожалуйста, не заставляйте меня...
— Фарды... что? — перебиваю я ливрейного. Вот прямо самый важный сейчас для меня вопрос — филологический. Срочно нужно узнать значение слова, ага.
— Колебаться, сопротивляться неизбежному, — поясняет дядька. Отдохнула. Блин. Почему я всегда лезу туда, куда меня не просят? Зачем?
— Я не одета для высшего общества, — уныло выдыхаю я, понимая, что сопротивляться-то глупо. Не дождется своей Дульсинеи храбрый спасатель с пляжа. Ха... Не судьба, хотя это с самого начала было ясно. Дохлый номер.
— Вы прекрасны, как майская роза, — ох, даже прихвостень миллиардерский издевается надо мной. Что ж... — Пойдемте, хозяин терпеть не может опозданий. Дверь можете не закрывать в номер. Горничные соберут ваши вещи.
