Я прохожу на кухню, включаю кофемашину и наблюдаю за тем, как нагревается вода. Мысли хаотично мечутся между этим звонком и мужчиной, который ждет меня в спальне. Голый. Разгоряченный. И чертовски нетерпеливый.
— Завтра мы с отцом летим в Москву, — неожиданно заявляет мама.
Я замираю.
— Что?
— Планы изменились. Ты тоже собирай чемоданы. Утром вылетаешь в Россию.
Я стою посреди комнаты с телефоном в руке и не могу вдохнуть. Мамины слова звучат как приговор. Снова.
Сколько раз в своей жизни я уже слышала это: «Собирай чемоданы», «Мы вылетаем»? Обычно за этим следует: «Теперь тебя будут звать...» — и дальше новая легенда, чужие люди вокруг и очередная жизнь, в которой не останется ни прошлого, ни привязанностей, ни меня самой.
— Что произошло? — с трудом выдавливаю я, изо всех сил стараясь не психануть прямо в трубку.
— Пока не знаю. Папе позвонил Демид по срочной линии. После разговора он изменил все планы.
Следом за слепой яростью меня догоняет тревожная мысль. Что-то мне подсказывает, что внезапная смена планов родителей и недавняя попытка моего похищения не случайны и как-то между собой связаны.
— Сейчас Роланд свяжется с Борисом для усиления твоей охраны, — продолжает мама, и я мгновенно отмираю.
— Я не дома, мам…
— А где ты?
Повисает пауза. Я бросаю взгляд на разбросанную по полу одежду: мою юбку, его рубашку, бюстгальтер на спинке кресла. На пустую бутылку вина, которую мы допили далеко за полночь, разговаривая обо всем и ни о чем сразу.
— В другой стране. В гостях у одного парня.
Тишина на другом конце длится ровно три удара моего сердца.
— Борис знает? Твоя охрана с тобой?
— Знает. Я одна... — отвечаю односложно, потому что боюсь, что Давид может подслушивать.
Мама шумно выдыхает.
— Уверена, Борис не захочет лишиться головы и солжет твоему отцу о том, где ты находишься. Немедленно собирайся, позвони ему и скажи, чтобы к тебе отправили охрану. И только вместе с ней возвращайся домой. Ты меня поняла?
— Да.
Я прохожу в центр гостиной, наклоняюсь, подхватываю с пола свои трусики и подхожу к окну.
— Будь аккуратна, пожалуйста, — смягчает голос мама. — Я тебя очень люблю.
— И я тебя. Очень.
Я сбрасываю вызов и кладу телефон на подоконник. Поднимаю глаза и всматриваюсь в собственное отражение на стекле, за которым бушует ливень. Растрепанная, обнаженная, зацелованная. А за спиной — квартира, ставшая мне почти родной за эти три недели. Не хочу, чтобы это утро заканчивалось. Не хочу снова прятаться за очередной фальшивой биографией и прощаться с Дугаевым. Мне хочется застрять в этом моменте.
Я уже собираюсь отвернуться, чтобы вернуться в постель к Давиду и напоследок утонуть в его объятиях, но мое внимание приковывает темный силуэт в доме напротив, на том же этаже.
Человек слишком долго стоит неподвижно у окна. И мне кажется, что он смотрит прямо на меня. Вглядываюсь в серую пелену, и сердце начинает колотиться быстрее. В руках у незнакомца что-то небольшое, темное. Телефон? Камера? Оружие?
Не успеваю разобрать. Тень отступает в глубину комнаты и растворяется, будто ее и не было.
Но ощущение чужого взгляда не исчезает. Похожее чувство я испытывала у аукционного дома за несколько минут до того, как двое наемников вышли из ниоткуда и заломили мне руки.
За все эти три недели не случилось больше ничего подозрительного. Ни единого намека на опасность, хвост или слежку. И я списала тот инцидент с попыткой похищения на случайность и свою невнимательность.
Но сейчас тревога вновь просыпается и накрывает меня с удвоенной силой.
— У тебя неприятности? — раздается позади голос Давида.
Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Он стоит в дверном проеме в одних льняных брюках, держа в руках маленькую коробочку, перевязанную лентой.
— Мне показалось, что за мной наблюдают, — делюсь догадкой я и снова смотрю в окно напротив.
Дугаев подходит ближе.
— Может, кто-то просто залюбовался видом, — усмехается он, скользнув откровенным взглядом по моему обнаженному телу. — И я прекрасно понимаю этого отчаянного.
Пытается перевести все в шутку, но сразу же достает телефон и кому-то звонит.
— Проверьте дом напротив. Все этажи. Потом доложите.
Он кладет телефон рядом с моим, переводит взгляд на меня и протягивает коробочку.
— Наконец привезли то, что по праву принадлежит тебе.
Я беру ее и открываю крышку. На бархатной подушке лежит перстень. Тот самый, с аукциона.
— Я уже решила, что ты забыл.
— Я ничего не забываю.
Провожу пальцем по холодному металлу.
— Ты знаешь, как называется этот перстень? — спрашивает Давид.
— Знаю.
«Laques viridis» — в переводе с латыни «Зеленая петля».
— Если не заказ, я оставила бы его тебе.
— В память о себе?
— В память о своих глазах.
Я поднимаю голову на него и встречаюсь с ним взглядом.
Глубокий, ненасытный, до боли знакомый огонь в его зрачках вспыхивает так ярко, что, кажется, поглощает само пространство между нами. Я вижу в этом огне жажду, привязанность, почти болезненную потребность. Все то, что он так тщательно и безуспешно пытается от меня скрыть.
С каждым днем влияние моих глаз на Давида становится все более ощутимым.
Впрочем, как и его власть надо мной.
— Не пойму, зеленоглазка, ты что, собралась исчезнуть из моей жизни? — спрашивает он, подхватывая меня под ягодицы и усаживая перед собой.
— Наоборот, — я обвиваю его талию ногами. — Меньше всего я этого хочу. Но однажды нам все равно придется расстаться…
— Однажды. Но точно не сегодня, — Давид запускает пальцы в мои волосы и притягивает меня к себе.
— Мама звонила, — наконец сообщаю я, поджав губы. — Сегодня мне придется улететь и заняться вопросами наследства.
— Я могу решить их за одну минуту.
— Давид, мы уже это обсуждали… Мама меня убьет, если узнает, что я связалась с таким мужчиной, как ты.
— Не от монаха же она тебя родила.
— Вот поэтому и бережет от таких, как ты, — я слабо улыбаюсь, стараясь спрятать за этой улыбкой подступающую к горлу тоску.
— Если вдруг что...
— Я знаю, — перебиваю его. — Если что-то случится, если мне будет грозить опасность, я сразу скажу тебе. Но до тех пор прошу: не вмешивайся. Если не хочешь, чтобы у меня были проблемы... Ты просто не знаешь мою маму.
— Предполагаю, — ухмыляется он. — Я ведь знаком с тобой.
Не предполагает, к сожалению.
Все, что я рассказывала ему о себе и о матери, — сплошная ложь. Он понятия не имеет, кто я на самом деле, из какой семьи и что будет, если родители узнают о моей связи с мужчиной вдвое старше меня. С мужчиной его уровня и статуса.
— Ну раз тебе нужно улетать… — шепчет мне в губы. — Я точно не могу отпустить тебя так просто.
И я все понимаю без лишних слова. По его взгляду, тону и сгущающемуся воздуху между нами.
Давид берет меня за руку и молча ведет за собой. Через длинный коридор, вверх по ступеням, мимо картин в золоченых рамах, которые я сейчас не в силах различить. Весь мир сужается до тепла его ладони, до его уверенного шага, до предвкушения, которое все сильнее разгорается у меня внутри.
Мы останавливаемся у двери, по ту сторону которой исчезают все правила и запреты.
Остается только он. И то, что онпробуждает во мне.
И я жду, когда Давид снова откроет ее.
Глава 6
Ариана
Лондон
В алой комнате царит полумрак.
Я стою на коленях полностью обнаженная. Грубая джутовая веревка стягивает меня сложным узором в традициях шибари3[3].Декоративная вязка, напоминающая корсет, плотно обхватывает корпус, подчеркивая каждый изгиб и переходя в жесткую конструкцию, которая фиксирует руки за спиной.
Слышу шаги. Спокойные, завораживающе размеренные. Они звучат оглушительно отчетливо в застывшей тишине. Давид не торопясь обходит меня по кругу. Я чувствую его тяжелый взгляд кожей. Затылком. Лопатками. Каждым оголенным нервом. Он молчит, затягивая паузу, рассматривает, оценивает, и в этом есть что-то невыносимо прекрасное.
— Ты выглядишь совершенно.
Его голос звучит у самого уха. По телу рассыпается дрожь. Она бежит по плечам, стекает по спине и тугим узлом стягивается под ребрами.
Гладкий кончик стека4[4]касается моего плеча. Он ползет в сторону, очерчивает линию шеи, замирает под подбородком и властно, но нежно приподнимает мое лицо.
— Смотри на меня.
Я подчиняюсь.
Это священная, неизменная часть нашего ритуала. Давид возвышается надо мной — пугающе спокойный, собранный, абсолютно уверенный. И я — добровольно отдающая ему власть. Над своим телом. Над волей. Над хаосом в моей голове.
Я никогда не думала, что именно в этом подчинении найду странный, мучительный способ дышать. Парадоксально, но находясь на коленях, связанная и лишенная права выбора, я становлюсь ближе к себе настоящей, чем где бы то ни было еще. Здесь не нужно держать лицо. Не нужно быть сильной, собранной, правильной. Здесь можно просто быть.
— Покорная девочка…
Плеть снова приходит в движение. Он проходит по волосам, задерживается у затылка и вызывает новую волну мурашек.
— Дыши глубже, — произносит Давид. — Ты слишком напряжена.
Закрываю глаза и делаю глубокий, неровный вдох. Стараюсь сосредоточиться на том, чему он учит меня снова и снова: принять первый импульс, идти навстречу боли, пропустить через себя острые ощущения. Полностью отпускаю внутренний контроль в плечах, спине и животе.
— Умница.
Он бережно проводит рукой по моей щеке, затем опускается ниже и задерживает пальцы в яремной впадине, где бешено бьется пульс. Давид слегка усиливает нажим, словно проверяет, насколько глубоко я уже погрузилась в это состояние, и заставляет меня балансировать на грани легкого удушья.
— Контроль, — тихо произносит он. — Где он?
— У тебя… — выдыхаю я.
Приняв мой ответ, Давид бесшумно обходит меня и останавливается за спиной.
Стек касается моей шеи и скользит вдоль позвоночника, мучительно нежно очерчивая каждый изгиб. Он проходит между лопаток, опускается ниже, и к тому моменту, когда достигает поясницы, мои бедра сами собой чуть раздвигаются, подчиняясь первобытному инстинкту.
— Ожидание изматывает сильнее, чем само действие, не так ли?
Я не произношу ни звука. Жду.
И вдруг слышу короткий резкий свист. Удар ложится точно по ягодице. Вспышка боли тут же пронизывает тело, высекая из горла хриплый стон. Я инстинктивно дергаюсь вперед, насколько позволяют веревки, но Давид запускает руку в мои волосы и удерживает меня. Делает это без грубости, но с такой властью, что мне остается только прожить это ощущение до конца.
— Прими это. Отдайся чувствам, — звучит короткий приказ.
