— Простые девушки не сидят в VIP-ложах! — перебивает он. — И их не пытаются выкрасть высококлассные наемники!
Дугаев разжимает пальцы, но лишь для того, чтобы мертвой хваткой сомкнуть их на моем горле, полностью перекрывая доступ к воздуху. Одним рывком он разворачивает меня и с силой впечатывает спиной в балюстраду. Угол ограждения болезненно врезается в поясницу, срывая с моих губ хриплый, непроизвольный стон.
— Это последнее предупреждение!
Он наклоняет меня назад, над пустотой, и я понимаю, что, если его пальцы разожмутся, я полечу вниз. Перед глазами плывут черные точки. Кровь набатом бьет в висках, живот сводит от нервов, но я стараюсь задушить панику в зародыше.
В голове вихрем проносятся заготовленные легенды. Десятки личностей, сшитые для разных ситуаций. Но нужно выбрать ту, что идеально ляжет на образ Эммы Торнтон. Мозг начинает работать на пределе своих возможностей. Сейчас я — брюнетка, зеленые глаза. Под этот типаж у меня есть две «личности». Первая — скучная, не потянет. А вот вторая… Дерзкая и богатая на проблемы. Идеально.
— Меня зовут Катарина Лисовая. Фамилия по матери. Я внебрачная дочь одного очень влиятельного человека из Восточной Европы.
Я делаю паузу, проверяя его реакцию. Хватка на горле чуть слабеет, но он все еще держит меня над пропастью. Дышать в таком положении все тяжелее.
— Перед смертью отец включил меня в завещание, — продолжаю я с наигранным драматизмом. — Его законная семейка нашла меня и теперь требует отказаться от всего. А я что, на дуру похожа? Я готова уступить пару активов, но свою долю оставлю себе. Как компенсацию за тяжелое детство без папочки.
Я нервно сглатываю слюну, чувствуя, как его большой палец болезненно вдавливается в кадык.
— Но моих новоявленных «родственников» это не устраивает. Они хотят все. И я уверена, что эти наемники были от них. Потому что они знали мое настоящее имя.
Давид слушает внимательно. Сканирует меня, выискивая хоть малейший признак лжи. Но он ничего не найдет. Потому что пока мама защищала меня собой, папа учил меня защищаться самой. А еще он учил меня искусству лжи. Как выкручиваться на любых допросах. Даже под дулом пистолета.
И сейчас я как никогда благодарна ему за эти уроки.
— Зачем тебе нужна была шкатулка?
— Эту работу подкинул мне знакомый, который занимается мутными делами. Мне сейчас очень нужны деньги на хороших адвокатов. Поэтому я согласилась на такую легкую легальную работу. Думала прилечу, выкуплю шкатулку и получу свои десять кусков, — намеренно добавляю жаргон, вживаясь в роль Лисовой. — Встреча с тобой — счастливая случайность.
— Кто заказчик шкатулки?
— Я ее не видела лично. Знакомый сказал, что это состоятельная дама — взрослая женщина из России, которая по каким-то причинам невыездная и не может сама посетить Англию.
Главное правило в моей лжи — это отчасти говорить правду. Тогда любая ложь кажется очень убедительной.
Взрослая женщина, которую я вообразила в голове — моя прабабушка Эльвира, которая могла спокойно захотеть купить подарок для любимого внука — моего отца.
Мелочи. Но они всегда важны.
Зал снова наполняется шумом гостей. Видимо, скоро начнется второй акт. Но мне сейчас не до чужой драмы. У меня тут свой, куда более захватывающий спектакль разворачивается.
Давид резко дергает меня на себя, оттаскивая от перил вглубь ложи. Ставит на ноги, но не отходит. Пока я хватаю ртом воздух, пытаясь унять головокружение и восстановить равновесие, он достает телефон из внутреннего кармана пиджака. Набирает кому-то и прикладывает смартфон к уху.
— Проверь Катарину Лисовую. И отправь мне все данные, — отдает четкий приказ и сбрасывает вызов, не дождавшись ответа.
Он не сводит с меня свой тяжелый, давящий взгляд. В горле першит, кожа саднит. Я касаюсь шеи, где до сих пор фантомно ощущаются тиски его пальцев.
— Прости, что соврала, — выдыхаю я, стараясь звучать как можно мягче. — Но я клянусь, что не знала о твоем существовании до аукциона. Да и что я могу против тебя?
Я поджимаю губы, всем видом демонстрируя абсурдность его мыслей. Но Давид игнорирует мою игру в невинность.
— Кто тебе подделывал документы? — продолжает он свой допрос.
— Видимо, какой-то неопытный олух, раз меня так легко рассекретили.
— Наоборот, — возражает Дугаев. — Работа проделана отличная.
— Настолько отличная, что я уже дважды подвергалась покушению на свою жизнь? — я издаю нервный смешок. — Я понятия не имею, кто именно подделывал документы. Я лишь объяснила знакомому, что сейчас скрываюсь и не могу вылететь из Штатов под своими настоящими данными. И мне обещали сделать все наилучшим образом.
— Почему именно тебя выбрали на это дело? — Давид не унимается.
И меня начинает это напрягать. Пора топить лед, пока он меня не раздавил.
— Ну, скоро тебе отправят информацию обо мне, и ты все узнаешь… Хотя после того, что ты там прочтешь, шкатулку и подлинники картин ты со мной наедине точно не оставишь.
— Воровка?
— Грешила пару раз, — хмыкаю, изображая легкомысленность. — Ну, плюс связи решают. Ты знаешь, насколько я хорошая девочка. Вот мой знакомый и подкидывает мне работенку, на которой можно заработать легкие деньги.
И вот так постоянно — я что-то придумываю на ходу. Выдумываю людей, события, мотивы. Вру, вру, вру.
Сначала этот навык был для меня просто игрой и проверкой собственных возможностей. А потом я и не заметила, как ложь стала неотъемлемой частью меня.
— Получается, трахаешься с этим знакомым за деньги? — подытоживает Дугаев.
— Трахаюсь, потому что хочу. А работа прилетает бонусом, — исправляю его. — Только как моя личная жизнь относится к делу?
Давид оценивает меня с полминуты. Его взгляд скользит по моему лицу, по шее, опускается ниже, словно пытаясь сопоставить образ дешевой аферистки с той женщиной, которая стонала все эти дни под ним.
— Эмма Торнтон была поблагороднее, — заключает он.
— Неужели? — изгибаю бровь. — И в чем же благородство Эммы? Разве не она в первую же ночь оказалась в твоей постели, забыв о всех приличиях?
Я подхожу вплотную к нему.
— Но, если ты так сильно хочешь… — вкрадчиво шепчу я. — Для тебя я могу остаться Эммой. Имя не меняет сути. Я все так же люблю секс, искусство и жадна до новых ощущений.
Мои пальцы вновь касаются узла его галстука, который я так и не развязала до конца. Я заканчиваю начатое и, потянувшись к воротнику, расстегиваю первую пуговицу. Вторую.
Давид не двигается и не отводит взгляда от моего лица. Его дыхание становится тяжелее, а зрачки расширяются, пожирая карий цвет радужки.
— Что ты хочешь найти в моих глазах? — шепчу я, замечая, как его взгляд затуманивается уже знакомой пеленой наваждения.
— Ничего из того, что мог бы найти.
— Но ты ищешь... — я провожу ладонью по его груди, ощущая, как бешено бьется его сердце. — Я напоминаю тебе кого-то?
— Ты слишком много думаешь.
— И тебя это заводит.
Медленно, не разрывая зрительного контакта, я опускаюсь перед ним на колени и касаюсь пряжки его ремня. Секс и подчинение — единственное, что действует на него безотказно. Единственный язык, на котором мы оба говорим без перевода. И сейчас этот язык нужен мне, чтобы выжить.
Внутри все дрожит от страха, что он может не купиться на мою уловку. Сердце заходится от омерзения к себе и к сложившейся ситуации. Но сквозь эту панику и тошноту еще сильнее пробивается темный, постыдный жар.
Дико признавать, но даже сейчас, на грани смерти, я хочу его...
Может быть, именно поэтому и хочу.
— У тебя сегодня день рождения, Давид, — напоминаю я, глядя на него снизу вверх. — И если ты хочешь, я могу сегодня быть кем угодно…
Делаю все, чтобы окончательно усыпить его бдительность, и молюсь, чтобы досье на Катарину Лисовую оказалось кристально чистым и убедительным.
Мужчина смотрит на меня сверху вниз. Молчит секунду, другую, борясь с собой. А затем резко запускает пальцы в мои волосы, грубо сжимая их в кулак и заставляя запрокинуть голову. В его глазах ни капли нежности. Только голод. И что-то еще. Что-то, чему я не могу дать название…
— Тогда постарайся, — приказывает он. — Чтобы я тебе поверил.
Глава 5
Ариана
Лондон
Три недели. Двадцать один день. Ровно столько прошло с того момента, как Давид поверил — или сделал вид, что поверил — в легенду Катарины Лисовой.
Я осталась в Лондоне. Сначала до понедельника — под предлогом забрать документы у его человека. Потом до среды — ради «еще одной ночи». Потом до выходных, под его небрежное: «Куда ты спешишь?».
Но спустя неделю мне все же пришлось вернуться в Калифорнию, чтобы не вызвать подозрений у собственной охраны. Я думала, что на этом все оборвется. Но Давид позвонил уже на следующий день и спросил адрес. Я продиктовала координаты, и через семь часов мы сидели друг напротив друга в ресторане, а ночью я засыпала в его номере отеля.
В тот момент стало очевидным, что мы оба наглухо и плотно подсели друг на друга.
Это превратилось в традицию. Калифорния, Лондон — разницы больше не существовало. Мы пересекали континенты, как соседние улицы. Он — ради нескольких ночей со мной. Я — ради него. И ни один из нас ни разу не спросил, чем это все закончится.
Сейчас наше очередное совместное утро в его лондонской квартире. Город за окном заливает дождем, идеально отражая мое сегодняшнее внутреннее состояние. Мой день начался раньше обычного. Странные сны не давали покоя: я ворочалась, просыпалась, проваливалась в полудрему и в конце концов сдалась. Открыла глаза и теперь просто лежу, слушая, как капли барабанят по стеклу.
Давид еще спит. Во сне его лицо совсем другое. Расслабленное, умиротворенное, без той вечной напряженности, которая присутствует в нем всегда. Складка между бровей исчезла, жесткая линия рта смягчилась. Он выглядит... почти безобидным.
Так и хочется протянуть руку и провести пальцем по его щеке. Прочертить каждую линию, дотронуться до родинки у виска, которую я приметила еще в самую первую ночь и с тех пор всегда неосознанно нахожу глазами. Скользнуть по старому шраму на шее, происхождение которого мне неизвестно, но который каждый раз хочется изучить языком.
Меня не отпускает странное ощущение, будто я знала его всегда. Будто его голос, запах, руки были со мной задолго до аукциона, до Лондона, до всего остального. Это поднимается во мне каждый раз, когда он оказывается рядом, и исчезает, стоит за ним закрыться двери. Но с каждым разом оно проникает все глубже. И я не понимаю, пугает это меня или, наоборот, успокаивает.
— У тебя очень прожигающий взгляд, малышка, — шепчет Дугаев, не открывая глаз.
— Ты такой красивый и безобидный, когда спишь. Необычная картина, — признаюсь я, не меняя позы.
Он размыкает веки, и наваждение мгновенно испаряется. Передо мной снова прежний Дугаев.
— А в обычное время я страшный и опасный?
— Обычно ты пугающе-притягательный, — исправляю его и все-таки позволяю себе провести пальцем по его щеке. — У тебя вечно напряженное, сосредоточенное лицо. Как будто ты просчитываешь все на десятки ходов вперед.
— Так и есть, — он перехватывает мою ладонь и целует кончики пальцев. — Старая привычка.
— А со мной ты тоже просчитываешь?
— С тобой я всегда начеку, маленькая аферистка.
Давид подается вперед, хватает меня за талию и одним движением притягивает к себе. Нависает сверху, сдергивает одеяло и смакующим взглядом скользит по моему обнаженному телу. Смотрит так пристально, словно видит меня впервые, хотя за эти три недели изучил каждый изгиб.
И этот взгляд всегда действует безотказно.
Соски мгновенно твердеют в предвкушении его прикосновений. Давид наклоняется, проводит влажным языком по шее, спускается к ключице и задерживается на ней, прикусывая кожу. Я прикрываю глаза, растворяясь в этом ощущении, выгибаюсь ему навстречу и чувствую, что еще немного и окончательно потеряю себя в нем.
Но вибрация моего телефона на тумбочке разрезает тишину и возвращает меня к реальности. Я тянусь к гаджету, чтобы сбросить вызов и выключить его, но, заметив на экране «Мамочка», резко прихожу в себя.
— Подожди… — я упираюсь ладонью в мужскую грудь, пытаясь остановить этот напор.
Но Давид игнорирует сопротивление, прокладывая обжигающую дорожку поцелуев к моему животу.
— Это мама. Мне нужно ответить, — с трудом произношу я, борясь с накатывающим дурманом.
— Ответишь потом, — он опускается еще ниже, и я еле сдерживаюсь, чтобы не заскулить от невыносимого наслаждения.
— Нет, Давид. Серьезно.
Я отталкиваю его резче, чем планировала. Дугаев мгновенно замирает. Смотрит на меня снизу вверх с острым прищуром, в котором горячее возбуждение за долю секунды смешивается с заметным раздражением. Он не привык, чтобы его останавливали.
Но сейчас мне не до этого. Мама не стала бы звонить без причины. У нас есть правило: во время отпуска мы не выходим на связь с внешним миром без крайней необходимости.
Если я не отвечу, она позвонит снова. Если выключу телефон — запаникует. А если мама запаникует, ничего хорошего из этого не выйдет. Я слишком хорошо ее знаю.
— Я сварю нам кофе, — бросаю, отталкивая Давида.
Схватив телефон, я поднимаюсь с кровати и быстро направляюсь к выходу. Выскальзываю из спальни, плотно закрываю за собой дверь и только тогда отвечаю на звонок.
— Алло.
— Привет, родная, — голос мамы звучит бодро. Даже слишком.
Что-то случилось.
— Привет, мамуль.
— У тебя все хорошо? Почему сменила номер?
— Все хорошо, просто потеряла телефон. В целях безопасности оформила новый номер, — ложь слетает с губ с привычной легкостью. И горло тут же сдавливает знакомая, едкая горечь.
Ненавижу лгать маме. Всем остальным я могу врать без угрызений совести. Но с самым родным человеком ложь превращается в яд, медленно разъедающий меня изнутри.
— Как у вас дела? — спрашиваю аккуратно.
