Почти сразу за ним следует новый удар.
Он запрокидывает мою голову. Тянется к шее и нестерпимо кусает за нее, выталкивая меня за пределы реальности. В полную невесомость. А, когда разжимает зубы и успокаивающе облизывает саднящий след, меня утягивает вглубь. В сердцевину чувств, где уже невозможно солгать ни себе, ни ему.
— Ты все делаешь правильно, малышка…
Давид отпускает мои волосы и снова встает передо мной. Проводит стеком по груди, затевая натянутые нервные окончания, и замирает прямо у соска.
Я застываю, ловя ртом воздух в невыносимом предвкушении.
— Ждешь этого?
— Безумно... — шепчу я хрипло, с трудом узнавая собственный голос.
И в следующее мгновение удар приходится чуть выше ареолы. По телу прокатывается тяжелая, изматывающая истома, и я едва удерживаюсь в сознании. Но это ощущение быстро начинает трансформироваться. Из острой и нестерпимой рези она превращается в тягучую патоку, которая растекается по венам густым жаром. Наслаждение поднимается к горлу, отзывается в висках и, добравшись до головы, вытесняя все лишнее. Мысли гаснут одна за другой, уступая место чистому, оголенному чувству.
Так бывает только с ним. Только в его руках.
Давид смотрит на меня с мрачным торжеством.
— Я хочу, чтобы ты отдала мне все, что у тебя осталось. Готова?
И следом я получаю еще один удар.
— Да… — глотая воздух, роняю я. — Готова.
На его губах появляется улыбка.
— Я еще никогда не видел, чтобы ломались так красиво.
Я упрямо выдерживаю его взгляд. Между нами повисает пауза, в которой я слышу только собственный сбившийся пульс.
Давид откладывает плеть в сторону.
— Теперь пойдем глубже, — произносит он с интригой и исчезает у меня за спиной.
Я повисаю в этом мучительном ожидании. Слышу легкий шорох, его движения, какие-то неясные звуки. Пытаюсь угадать, что он задумал, воображение подбрасывает одно предположение за другим. Однако ни за одно из них я не могу зацепиться.
По ощущениям, Давид возвращается спустя целую вечность. Подходит ко мне сзади и завязывает мне глаза шелковой лентой.
— Когда зрение исчезает, остальные органы чувств обостряются, — его голос теперь звучит иначе: будто доносится сразу отовсюду и ниоткуда. — Теперь ты будешь ощущать все в десятки раз острее.
И он прав. Его аромат заполняет комнату. Растворяется в воздухе. Проникает в каждую клетку. В меня…
Давид подхватывает меня на руки и прижимает к себе так, словно я — нечто хрупкое и бесконечно ценное. Несет меня через комнату и укладывает на прохладную простыню. Слегка ослабляет натяжение веревок на моих запястьях, устраивая меня поудобнее, и отступает назад.
— Ты веришь мне? — проверяет он.
— Сейчас — больше, чем себе.
— Помнишь стоп-слово?
— Да. «Эскиз».
— Не забывай про него.
Я слышу, как он берет что-то со столика у изголовья. Подходит ближе. Мгновение — и ключицу обжигает первая капля расплавленного воска. Жалящая, резкая боль пронзает кожу и расходится огненными кругами от точки контакта. Накатывает так остро, что с губ вырывается истошный всхлип и я подаюсь вперед, выгибая спину.
— Дыши глубже, — тут же останавливает Давид, удерживая меня за плечо. — Не теряй себя.
Я послушно следую его совету. Чтобы вернуть контроль над телом, требуется время, и как только напряжение отпускает, внутри рождается странное, почти дикое желание ощутить это снова.
Вторая капля падает чуть выше пупка, вынуждая всю меня сжаться.
— Я здесь. Я рядом, — его низкий шепот продолжает дурманить разум. — Выдохни последние мысли. Отпусти все, что тебя держит.
Я делаю дрожащий вдох и постепенно освобождаюсь от груза. Отпускаю недогоревшие мысли, чувства, страхи. Сбрасываю чужие ожидания и фальшивые роли. Позволяю всей шелухе осыпаться слой за слоем, пока не остаюсь только я — совершенно беззащитная в своей уязвимости.
Но в этой уязвимости нет ни капли унижения. Лишь колоссальное облегчение. Потому что я знаю: если прямо сейчас я рассыплюсь на осколки, Давид не даст мне исчезнуть. Он бережно соберет меня заново. Так, как умеет только он.
Когда очередная капля падает на лобок, я громко вскрикиваю. Но уже не от боли. Это совсем иное, невообразимое чувство. Оно прошивает насквозь, и темнота перед глазами на миг взрывается светом, заставляя мир вокруг дрогнуть, а реальность — окончательно раствориться по краям. Низ живота скручивает мощным спазмом, а между ног становится невыносимо влажно и горячо. Никогда прежде я не испытывала ничего столь острого и всепоглощающего.
— Умница. Ты прекрасно справляешься.
Еще один восковой след ложится ниже, у самого входа, и остатки моего рассудка окончательно тонут в этом жаре. Все. Я больше не пытаюсь отделить боль от удовольствия — они сплавились в единую, невыносимую волну, которая затапливает меня целиком, вымывая остатки сопротивления. Возбуждение становится немыслимым. Мышцы сводит от глубинной, изнывающей тяги, и я слышу собственный голос будто со стороны:
— Пожалуйста...
Сама не знаю, о чем молю. Чтобы он остановился? Или чтобы это длилось вечно?
Давид касается пальцами горящей кожи и ведет вниз, лаская самые чувствительные точки в такт моим судорожным вздохам. Тонет во влажной складке, нащупывает точку и надавливает на нее, вынуждая меня захлебнуться собственным стоном.
— Не сдерживай себя. Я хочу слышать каждый звук.
Я слышу, как он откладывает что-то на стол, и уже в следующее мгновение матрас у моих ног прогибается под его весом.
Он развязывает веревки, связывающие мои щиколотки и разводит их в стороны, раскрывая меня перед ним.
Замирает. Я чувствую его дыхание. Близко. Невозможно близко. Но он не двигается. Мир сужается до одной-единственной точки ожидания. Мои ноги раскрываются еще шире.
Приподнимает одну ногу и, согнув ее в колене, касается языком большого пальца. Плавно скользит выше — по внутренней стороне стопы, по щиколотке, по голени, оставляя за собой влажную, горячую дорожку. Мышцы сводит судорогой. Я выгибаюсь в паху, отчаянно требую его губ — но Давид умышленно тянет. Дразнит. Прекрасно понимает, куда я пытаюсь его направить, и намеренно обходит этот пульсирующий центр, лаская обожженную кожу вокруг. Я беспомощно извиваюсь в путах джута.
— Ты невероятная, — хрипло шепчет он прямо в мою плоть.
И в следующее мгновение его язык накрывает клитор. Медленно, с сильным нажимом, он ведет им, собирая всю мою влагу, и из груди рвется жалобный, сдавленный стон. Легкими круговыми движениями он ласкает самую чувствительную зону, затем плотно обхватывает ее губами, слегка посасывает и, чуть отстранившись, мягко дует на раскаленную кожу.
Реальность плывет. Я теряю счет времени, границы пространства и собственного тела.
А потом он снова накрывает меня ртом и начинает пожирать. Жадно, глубоко, без остатка. Влажный звук в тишине комнаты бьет по натянутым нервам, делая каждое касание еще острее, подталкивая меня к самому краю.
— Не смей кончать без разрешения, — отрезвляет Давид.
— Я не могу!
— Нет! — он жестче фиксирует бедра, и я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони.
Я скулю от этого отказа. Оргазм стоит в миллиметре, готовый разорвать меня изнутри. Я сдерживаюсь из последних сил, балансируя на грани.
Но почти сразу же благодарю мужчину за этот отказ. Потому что прямо сейчас начинается что-то космическое. Он снова накрывает меня ртом, но теперь его язык двигается с бешеной скоростью, а два пальца вонзаются глубоко внутрь — резко, без предупреждения, разрывая меня этим двойным напором. Он трахает меня пальцами, одновременно высасывая клитор, выбивая из легких последние капли воздуха.
Этот сумасшедший, грязный ритм движений уносит меня к звездам, в невесомость, в абсолютное ничто. Сердце заходится так, что я слышу его стук во всем теле.
— Кончай, — наконец рычит он.
Этого хлесткого приказа достаточно. Мир взрывается и схлопывается в одну точку. Мощный, сокрушительный разряд накрывает с головой. Я срываюсь на крик, выгибаясь всем корпусом, содрогаясь в конвульсиях и полностью теряя связь с землей.
Но Давид не останавливается. Его язык и пальцы все еще внутри. Он заставляет меня прожить каждый прилив до последней капли. Волны накатывают одна за другой: то затихают, позволяя сделать глоток воздуха, то обрушиваются с новой, уничтожающей силой.
Он выпивает меня до дна, пока я окончательно, обессиленно не падаю на кровать.
Я прихожу в себя только тогда, когда он осторожно снимает повязку с глаз. Смотрю в его глаза и вдруг отчетливо понимаю — то, что происходит между нами, уже невозможно будет забыть, стереть, вычеркнуть из памяти.
Для меня это не просто страсть. Это — внутренний излом. Новая точка отсчета. Изнанка запредельной, пугающей близости, после которой уже невозможно остаться прежней.
Глава 7
Ариана
Москва
Выхожу из самолета. Свежий утренний воздух обдает лицо легким ветром. Я делаю глубокий вдох, радуясь окончанию долгого полета, а затем оглядываюсь по сторонам. До сих пор не верю, что прилетела в эту страну.
В двадцати метрах от меня, прямо у трапа, стоит кортеж из семи матово-черных бронированных машин, выстроившихся идеальной шеренгой. Из центрального Кадиллака выходит Демид, лучший друг отца, и направляется в мою сторону. Поняв, что он один, я разочарованно вздыхаю. Но быстро беру себя в руки и спускаюсь по ступеням, уверенно держа голову.
Я надеялась, что за мной приедет папа.
Пограничник проверяет паспорт. Ставит штамп, кивает и пропускает меня вперед. Еще два шага, и я останавливаюсь напротив дяди.
— Здравствуй, мини-босс, — он расплывается в доброй улыбке и крепко обнимает меня.
— Рада видеть тебя, — я утыкаюсь носом в его плечо, искренне отвечая на приветствие.
— Не верится, что встречаю тебя в России.
А мне-то как не верится. Я уже и не помню, когда в последний раз была в России. Эта страна, как и мое настоящее имя, стала для меня редким, почти исчезающим артефактом.
— Демид, — раздается за спиной голос Бориса.
Я отступаю в сторону, давая мужчинам возможность обменяться рукопожатиями.
— Как все прошло? Были проблемы? — уточняет дядя.
— Все спокойно. Никакой слежки и препятствий.
Демид удовлетворенно кивает, а после указывает рукой на вереницу автомобилей:
— Ваша — вторая.
Борис и другие телохранители направляются к Кадиллаку с моими сумками и чемоданами. Я смотрю им вслед и невольно усмехаюсь.
— Чувствую себя дочерью президента. Мало того, что охрану усилили, так еще и кортеж пригнали прямо к трапу.
— Отец заботится о твоей безопасности, — Демид мягко кладет ладонь мне на спину и ведет к автомобилю, где нас уже ждут с распахнутыми дверцами.
— А где он сам? Почему не приехал?
— Они с твоей матерью прилетели два часа назад. Сейчас Роланд проверяет каждый куст во дворе. Не доверяет даже лебедям в пруду.
Уверена, дядя даже не преувеличивает.
Скользнув на заднее сиденье, я наблюдаю, как он устраивается рядом с водителем и, достав рацию, отдает команду:
— Выезжаем.
Семь внедорожников одновременно трогаются с места, и мы покидаем территорию аэропорта.
Я устало прислоняюсь виском к прохладному стеклу. Силы на исходе. И это неудивительно. Трое суток без нормального сна: Лондон — Калифорния — Москва. Смена самолетов, документов, часовых поясов сказывается на моем состоянии. Но дело не только в физической усталости. Чуть глубже. В том, что я оставила там, в Лондоне.
И в том, что снова могу все потерять.
Чуть приоткрываю окно и наблюдаю, как мимо проплывает чужая, незнакомая и такая желанная Москва. Высотки, мосты, пустые утренние проспекты. Я жадно впитываю каждую деталь, будто впервые вижу мир. Меня всегда тянуло сюда, и с каждым годом эта тяга становится только острее.
И вот я здесь. Но радости нет. Потому что понимаю — это временное удовольствие. Перевалочный пункт, который никогда не станет домом. Но по паршивой иронии судьбы именно этот город я упрямо считаю своим родным.
Восемнадцать лет назад мои родители приняли решение спрятать меня от криминального мира и подарить «нормальную и безопасную» жизнь. С тех пор мы с мамой живем под вымышленными именами и фамилиями, иногда меняя города и страны. Дважды в год, полностью отключаясь от внешнего мира и любых средств связи, мы улетаем на закрытый остров, где вдали от чужих глаз проводим месяц-два с папой и другими членами семьи.
Когда я была младше, мама всегда отходила в сторону на этот период и передавала ответственность за мое воспитание отцу. Папа учил меня драться, стрелять, играть в шахматы. Мы проводили много времени вместе, играя, читая, изучая. А по вечерам он рассказывал сказки, которые сам сочинял.
В этих сказках принцессы всегда спасали себя сами.
Сейчас я стала взрослой, и наши встречи стали такими же «взрослыми». Папа разговаривает со мной, как с равной. Мы реже играем в настольные игры, рисуем и танцуем, все больше обсуждаем искусство, мировую политику и бизнес. Теперь я всегда держу лицо, образ, мысли под контролем. Потому что не хочу, чтобы он даже на секунду допустил мысль, что я не соответствую его фамилии.
Но иногда, в такие дни, как сегодня, мне хочется свернуться в клубок, зарыться в его объятия и без страха, как в пять лет, сказать: «Папочка, я так сильно устала. Возьми на ручки. А еще, знаешь… кажется, я влюбилась».
Проклятье...
Натягиваю рукава толстовки до самых кончиков пальцев. Прячу следы прощания с Давидом и бросаю короткий взгляд на сиденье, где лежит телефон с непрочитанным сообщением от него.
Я не открываю его. Боюсь, что, если прочту, не смогу выйти из машины и сорвусь в Лондон.
