— Нет! — он жестче фиксирует бедра, и я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони.
Я скулю от этого отказа. Оргазм стоит в миллиметре, готовый разорвать меня изнутри. Я сдерживаюсь из последних сил, балансируя на грани.
Но почти сразу же благодарю мужчину за этот отказ. Потому что прямо сейчас начинается что-то космическое. Он снова накрывает меня ртом, но теперь его язык двигается с бешеной скоростью, а два пальца вонзаются глубоко внутрь — резко, без предупреждения, разрывая меня этим двойным напором. Он трахает меня пальцами, одновременно высасывая клитор, выбивая из легких последние капли воздуха.
Этот сумасшедший, грязный ритм движений уносит меня к звездам, в невесомость, в абсолютное ничто. Сердце заходится так, что я слышу его стук во всем теле.
— Кончай, — наконец рычит он.
Этого хлесткого приказа достаточно. Мир взрывается и схлопывается в одну точку. Мощный, сокрушительный разряд накрывает с головой. Я срываюсь на крик, выгибаясь всем корпусом, содрогаясь в конвульсиях и полностью теряя связь с землей.
Но Давид не останавливается. Его язык и пальцы все еще внутри. Он заставляет меня прожить каждый прилив до последней капли. Волны накатывают одна за другой: то затихают, позволяя сделать глоток воздуха, то обрушиваются с новой, уничтожающей силой.
Он выпивает меня до дна, пока я окончательно, обессиленно не падаю на кровать.
Я прихожу в себя только тогда, когда он осторожно снимает повязку с глаз. Смотрю в его глаза и вдруг отчетливо понимаю — то, что происходит между нами, уже невозможно будет забыть, стереть, вычеркнуть из памяти.
Для меня это не просто страсть. Это — внутренний излом. Новая точка отсчета. Изнанка запредельной, пугающей близости, после которой уже невозможно остаться прежней.
Глава 7
Ариана
Москва
Выхожу из самолета. Свежий утренний воздух обдает лицо легким ветром. Я делаю глубокий вдох, радуясь окончанию долгого полета, а затем оглядываюсь по сторонам. До сих пор не верю, что прилетела в эту страну.
В двадцати метрах от меня, прямо у трапа, стоит кортеж из семи матово-черных бронированных машин, выстроившихся идеальной шеренгой. Из центрального Кадиллака выходит Демид, лучший друг отца, и направляется в мою сторону. Поняв, что он один, я разочарованно вздыхаю. Но быстро беру себя в руки и спускаюсь по ступеням, уверенно держа голову.
Я надеялась, что за мной приедет папа.
Пограничник проверяет паспорт. Ставит штамп, кивает и пропускает меня вперед. Еще два шага, и я останавливаюсь напротив дяди.
— Здравствуй, мини-босс, — он расплывается в доброй улыбке и крепко обнимает меня.
— Рада видеть тебя, — я утыкаюсь носом в его плечо, искренне отвечая на приветствие.
— Не верится, что встречаю тебя в России.
А мне-то как не верится. Я уже и не помню, когда в последний раз была в России. Эта страна, как и мое настоящее имя, стала для меня редким, почти исчезающим артефактом.
— Демид, — раздается за спиной голос Бориса.
Я отступаю в сторону, давая мужчинам возможность обменяться рукопожатиями.
— Как все прошло? Были проблемы? — уточняет дядя.
— Все спокойно. Никакой слежки и препятствий.
Демид удовлетворенно кивает, а после указывает рукой на вереницу автомобилей:
— Ваша — вторая.
Борис и другие телохранители направляются к Кадиллаку с моими сумками и чемоданами. Я смотрю им вслед и невольно усмехаюсь.
— Чувствую себя дочерью президента. Мало того, что охрану усилили, так еще и кортеж пригнали прямо к трапу.
— Отец заботится о твоей безопасности, — Демид мягко кладет ладонь мне на спину и ведет к автомобилю, где нас уже ждут с распахнутыми дверцами.
— А где он сам? Почему не приехал?
— Они с твоей матерью прилетели два часа назад. Сейчас Роланд проверяет каждый куст во дворе. Не доверяет даже лебедям в пруду.
Уверена, дядя даже не преувеличивает.
Скользнув на заднее сиденье, я наблюдаю, как он устраивается рядом с водителем и, достав рацию, отдает команду:
— Выезжаем.
Семь внедорожников одновременно трогаются с места, и мы покидаем территорию аэропорта.
Я устало прислоняюсь виском к прохладному стеклу. Силы на исходе. И это неудивительно. Трое суток без нормального сна: Лондон — Калифорния — Москва. Смена самолетов, документов, часовых поясов сказывается на моем состоянии. Но дело не только в физической усталости. Чуть глубже. В том, что я оставила там, в Лондоне.
И в том, что снова могу все потерять.
Чуть приоткрываю окно и наблюдаю, как мимо проплывает чужая, незнакомая и такая желанная Москва. Высотки, мосты, пустые утренние проспекты. Я жадно впитываю каждую деталь, будто впервые вижу мир. Меня всегда тянуло сюда, и с каждым годом эта тяга становится только острее.
И вот я здесь. Но радости нет. Потому что понимаю — это временное удовольствие. Перевалочный пункт, который никогда не станет домом. Но по паршивой иронии судьбы именно этот город я упрямо считаю своим родным.
Восемнадцать лет назад мои родители приняли решение спрятать меня от криминального мира и подарить «нормальную и безопасную» жизнь. С тех пор мы с мамой живем под вымышленными именами и фамилиями, иногда меняя города и страны. Дважды в год, полностью отключаясь от внешнего мира и любых средств связи, мы улетаем на закрытый остров, где вдали от чужих глаз проводим месяц-два с папой и другими членами семьи.
Когда я была младше, мама всегда отходила в сторону на этот период и передавала ответственность за мое воспитание отцу. Папа учил меня драться, стрелять, играть в шахматы. Мы проводили много времени вместе, играя, читая, изучая. А по вечерам он рассказывал сказки, которые сам сочинял.
В этих сказках принцессы всегда спасали себя сами.
Сейчас я стала взрослой, и наши встречи стали такими же «взрослыми». Папа разговаривает со мной, как с равной. Мы реже играем в настольные игры, рисуем и танцуем, все больше обсуждаем искусство, мировую политику и бизнес. Теперь я всегда держу лицо, образ, мысли под контролем. Потому что не хочу, чтобы он даже на секунду допустил мысль, что я не соответствую его фамилии.
Но иногда, в такие дни, как сегодня, мне хочется свернуться в клубок, зарыться в его объятия и без страха, как в пять лет, сказать: «Папочка, я так сильно устала. Возьми на ручки. А еще, знаешь… кажется, я влюбилась».
Проклятье...
Натягиваю рукава толстовки до самых кончиков пальцев. Прячу следы прощания с Давидом и бросаю короткий взгляд на сиденье, где лежит телефон с непрочитанным сообщением от него.
Я не открываю его. Боюсь, что, если прочту, не смогу выйти из машины и сорвусь в Лондон.
Да, я определенно схожу с ума.
За окном высотки постепенно сменяются аккуратными частными домами, которые растворяются в густой зелени леса. Автомобили въезжают на территорию коттеджного поселка. Узкая асфальтированная дорога ведет к массивным кованым воротам, которые распахиваются, пропуская нас внутрь. По обе стороны от подъездной аллеи тянутся безупречно подстриженный газон, на котором через каждые десять метров неподвижно стоит охрана.
Машины останавливаются у подножия парадной лестницы, ведущей к входной двери.
И я вижу его.
Папа стоит в простых черных спортивных штанах и футболке, спрятав руки в карманы, и наблюдает за нашим прибытием с сосредоточенной властностью.
Когда двигатели глушатся, водитель спешит открыть мне дверь. Я выхожу из салона и останавливаюсь. Хочу броситься к отцу, как в детстве. Прыгнуть на него, обвить шею руками, повиснуть. Но я стою. Держу спину. И жду.
Он сам подходит. Сам обнимает. И только оказавшись в его руках, я выдыхаю с облегчением.
Я дома. Я в покое.
— Привет, моя жизнь, — он прижимает меня к своей груди и касается губами макушки.— Как долетела?
— Как всегда, — отвечаю коротко, не вдаваясь в подробности.
Он и так знает о моей аэрофобии и хронической бессоннице в облаках.
Я прижимаюсь к нему еще крепче, с идиотским страхом, что этот момент сейчас оборвется и он меня отпустит. Но папа лишь плотнее смыкает объятия.
— Я так по тебе соскучился, родная!
— И я! Безумно!
Я слегка отстраняюсь и разглядываю его с неподдельным восторгом и любовью.
— Ты чего такой красивый?
Он отрастил короткую, аккуратную бородку, а волосы, наоборот, сбрил почти под ноль.
— Приходится соответствовать твоей матери, — он улыбается той редкой теплой улыбкой, которая преображает его строгое лицо.
— Тогда тебе еще стараться и стараться, — раздается знакомый голос сбоку.
Я оборачиваюсь и вижу маму, которая стоит на ступенях. На каблуках, с укладкой, в темно-зеленом брючном костюме с жилеткой. Даже в шесть утра выглядит шикарно.
Я отпускаю папу, делаю несколько шагов навстречу и буквально ныряю в ее объятия.
— Как же я по тебе соскучилась, дочь, — шепчет она, прижимая меня к себе.
— Я тоже. Очень.
Закрываю глаза, жадно вдыхая знакомый аромат парфюма. Я даже не подозревала, что способна так сильно скучать по ней. Эти несколько недель стали самым долгим временем нашей разлуки.
— Ты, наверное, не спала и устала с дороги?
— О да. Хочу принять ванну и немного поспать, — признаюсь я и бросаю короткий взгляд на отца. — Надеюсь, у меня есть на это время?
— Конечно. Твоя спальня уже готова.
— Роланд, ты нам нужен, — обращается Демид, стоящий с двумя другими охранниками поодаль от нас.
— Медея, проводишь? — тут же переключается папа, возвращая себе сосредоточенный, деловой вид.
— Да, конечно.
Он подходит ко мне и снова целует в висок.
— До встречи, радость. Поговорим за ужином.
— До встречи, пап, — мягко улыбаюсь ему на прощание.
Он разворачивается и уходит, оставляя нас с мамой вдвоем. Я бегло оцениваю количество телохранителей по периметру. И боюсь представить, какой купол безопасности он возведет над этим домом, когда я расскажу ему про попытку похищения…
Мы поднимаемся с мамой по ступеням и входим внутрь.
Здесь пахнет моим детством: свежесрезанными цветами в вазах, восточными пряностями с кухни и деревом, прогретым солнцем. Я вдыхаю эти запахи и чувствую, как отступает напряжение. Не до конца, но дышать становится ощутимо легче.
Мы направляемся к широкой мраморной лестнице. По пути нас приветствует целая вереница домработниц, и я понимаю, что их слишком много для обычного дня. Каждая встречает меня словами: «С возвращением, Ариана Роландовна». И я еле сдерживаюсь, чтобы удержать лицо и не расплыться в улыбке от радости.
Это звучит непривычно, но настолько правильно.
— Почему так много персонала в доме? — обращаюсь к маме.
— Готовятся ко дню рождения твоего отца.
— Папа будет отмечать его здесь? — не скрываю удивления. — Разве вы не планировали отметить его юбилей вдвоем, подальше от всех?
— Да, мы так и планировали. Но обстоятельства изменились и праздник состоится на выходных.
— И мы будем присутствовать на нем?
— Сар... Ариана, — исправляется мама, едва не назвав меня фальшивым именем. — Я пока не знаю. Папа чуть позже все объяснит, а пока тебе необходимо отдохнуть.
Я хмурю брови. Что могло заставить отца изменить собственные планы? Еще и настолько кардинально, вызвав нас с мамой в страну, в которую нам была закрыта дорога почти два десятка лет. Это не в его природе.
Мозг отказывается сейчас это анализировать. Сначала мне нужно выспаться, а потом уже во всем разбираться.
Мы поднимаемся на второй этаж, и мама ведет меня по длинному коридору. Я помню его. Помню каждый портрет на стене — прадед, дед, отец в молодости. Помню каждый завиток на потолке. В детстве я ложилась поперек прохода и считала их.
Дойдя до нужной двери, мама открывает ее и пропускает меня вперед. Я переступаю порог и оказываюсь в просторной спальне, где царит идеальный порядок. Все выдержано в моих любимых темных, успокаивающих тонах. Каждая деталь — от картин до ароматической свечи на прикроватной тумбе — продумана до мелочей.
Я осматриваюсь и оцениваю каждый угол. Касаюсь кончиками пальцев поверхностей, до сих пор не веря, что все по-настоящему и я здесь.
— Расскажешь, у какого парня ты была? — настороженно уточняет мама, прикрыв дверь.
