Да, я определенно схожу с ума.
За окном высотки постепенно сменяются аккуратными частными домами, которые растворяются в густой зелени леса. Автомобили въезжают на территорию коттеджного поселка. Узкая асфальтированная дорога ведет к массивным кованым воротам, которые распахиваются, пропуская нас внутрь. По обе стороны от подъездной аллеи тянутся безупречно подстриженный газон, на котором через каждые десять метров неподвижно стоит охрана.
Машины останавливаются у подножия парадной лестницы, ведущей к входной двери.
И я вижу его.
Папа стоит в простых черных спортивных штанах и футболке, спрятав руки в карманы, и наблюдает за нашим прибытием с сосредоточенной властностью.
Когда двигатели глушатся, водитель спешит открыть мне дверь. Я выхожу из салона и останавливаюсь. Хочу броситься к отцу, как в детстве. Прыгнуть на него, обвить шею руками, повиснуть. Но я стою. Держу спину. И жду.
Он сам подходит. Сам обнимает. И только оказавшись в его руках, я выдыхаю с облегчением.
Я дома. Я в покое.
— Привет, моя жизнь, — он прижимает меня к своей груди и касается губами макушки.— Как долетела?
— Как всегда, — отвечаю коротко, не вдаваясь в подробности.
Он и так знает о моей аэрофобии и хронической бессоннице в облаках.
Я прижимаюсь к нему еще крепче, с идиотским страхом, что этот момент сейчас оборвется и он меня отпустит. Но папа лишь плотнее смыкает объятия.
— Я так по тебе соскучился, родная!
— И я! Безумно!
Я слегка отстраняюсь и разглядываю его с неподдельным восторгом и любовью.
— Ты чего такой красивый?
Он отрастил короткую, аккуратную бородку, а волосы, наоборот, сбрил почти под ноль.
— Приходится соответствовать твоей матери, — он улыбается той редкой теплой улыбкой, которая преображает его строгое лицо.
— Тогда тебе еще стараться и стараться, — раздается знакомый голос сбоку.
Я оборачиваюсь и вижу маму, которая стоит на ступенях. На каблуках, с укладкой, в темно-зеленом брючном костюме с жилеткой. Даже в шесть утра выглядит шикарно.
Я отпускаю папу, делаю несколько шагов навстречу и буквально ныряю в ее объятия.
— Как же я по тебе соскучилась, дочь, — шепчет она, прижимая меня к себе.
— Я тоже. Очень.
Закрываю глаза, жадно вдыхая знакомый аромат парфюма. Я даже не подозревала, что способна так сильно скучать по ней. Эти несколько недель стали самым долгим временем нашей разлуки.
— Ты, наверное, не спала и устала с дороги?
— О да. Хочу принять ванну и немного поспать, — признаюсь я и бросаю короткий взгляд на отца. — Надеюсь, у меня есть на это время?
— Конечно. Твоя спальня уже готова.
— Роланд, ты нам нужен, — обращается Демид, стоящий с двумя другими охранниками поодаль от нас.
— Медея, проводишь? — тут же переключается папа, возвращая себе сосредоточенный, деловой вид.
— Да, конечно.
Он подходит ко мне и снова целует в висок.
— До встречи, радость. Поговорим за ужином.
— До встречи, пап, — мягко улыбаюсь ему на прощание.
Он разворачивается и уходит, оставляя нас с мамой вдвоем. Я бегло оцениваю количество телохранителей по периметру. И боюсь представить, какой купол безопасности он возведет над этим домом, когда я расскажу ему про попытку похищения…
Мы поднимаемся с мамой по ступеням и входим внутрь.
Здесь пахнет моим детством: свежесрезанными цветами в вазах, восточными пряностями с кухни и деревом, прогретым солнцем. Я вдыхаю эти запахи и чувствую, как отступает напряжение. Не до конца, но дышать становится ощутимо легче.
Мы направляемся к широкой мраморной лестнице. По пути нас приветствует целая вереница домработниц, и я понимаю, что их слишком много для обычного дня. Каждая встречает меня словами: «С возвращением, Ариана Роландовна». И я еле сдерживаюсь, чтобы удержать лицо и не расплыться в улыбке от радости.
Это звучит непривычно, но настолько правильно.
— Почему так много персонала в доме? — обращаюсь к маме.
— Готовятся ко дню рождения твоего отца.
— Папа будет отмечать его здесь? — не скрываю удивления. — Разве вы не планировали отметить его юбилей вдвоем, подальше от всех?
— Да, мы так и планировали. Но обстоятельства изменились и праздник состоится на выходных.
— И мы будем присутствовать на нем?
— Сар... Ариана, — исправляется мама, едва не назвав меня фальшивым именем. — Я пока не знаю. Папа чуть позже все объяснит, а пока тебе необходимо отдохнуть.
Я хмурю брови. Что могло заставить отца изменить собственные планы? Еще и настолько кардинально, вызвав нас с мамой в страну, в которую нам была закрыта дорога почти два десятка лет. Это не в его природе.
Мозг отказывается сейчас это анализировать. Сначала мне нужно выспаться, а потом уже во всем разбираться.
Мы поднимаемся на второй этаж, и мама ведет меня по длинному коридору. Я помню его. Помню каждый портрет на стене — прадед, дед, отец в молодости. Помню каждый завиток на потолке. В детстве я ложилась поперек прохода и считала их.
Дойдя до нужной двери, мама открывает ее и пропускает меня вперед. Я переступаю порог и оказываюсь в просторной спальне, где царит идеальный порядок. Все выдержано в моих любимых темных, успокаивающих тонах. Каждая деталь — от картин до ароматической свечи на прикроватной тумбе — продумана до мелочей.
Я осматриваюсь и оцениваю каждый угол. Касаюсь кончиками пальцев поверхностей, до сих пор не веря, что все по-настоящему и я здесь.
— Расскажешь, у какого парня ты была? — настороженно уточняет мама, прикрыв дверь.
Я усмехаюсь. Знала, что она не оставит это без внимания.
Поворачиваю к ней голову.
— Да так, познакомилась с ним на выставке, — вру я, а внутри снова расползается мерзкое, тошнотворное чувство.
— У тебя аж глаза заблестели, когда ты его вспомнила.
Данный факт нисколько меня не радует. Терпеть не могу, когда собственное тело так предательски выдает эмоции, которые я изо всех сил пытаюсь задушить.
Меня не должно так накрывать от одной только мысли об этом «парне».
Не должно.
Но накрывает…
— И как его зовут? Откуда он?
— Джейсон. С моего факультета искусствоведения. Выпустился пару лет назад, — на автомате выдаю я.
Перед мамой я всегда могу быть откровенной. Она знает обо всех моих парнях. Я рассказывала ей о первом неловком поцелуе в кинотеатре, о восторге и боли первого секса, о горьком вкусе разочарований. Расскажи я ей сейчас во всех подробностях об этом новом, опаляющем опыте с Давидом, она бы не стала читать мораль. Она бы поняла меня, как всегда. Если бы не одно жирное, непреодолимое «НО».
У моей мамы есть два правила: никаких взрослых мужчин и никакого криминала.
А с Давидом я сорвала джекпот. Ему пятьдесят лет. И я на сто процентов уверена, что он тесно связан с тем миром, от которого родители меня прячут.
Информация, которую я сумела о нем найти, конечно, рисует образ респектабельного бизнесмена, владельца сети престижных арт-галерей в Москве, Петербурге, Лондоне и Париже. Но ведь и мой отец на бумаге — образец законопослушного гражданина. И поскольку мама с пристрастием проверяет каждого парня, появляющегося в моей жизни, я принимаю единственно верное решение — врать.
— У вас все серьезно? — мягко спрашивает она, возвращая меня в реальность.
— Навряд ли у меня может быть что-то серьезное.
— Не говори так, Ариана.
— Что не говорить? Правду? — резко бросаю я.
— Это неправда. У тебя все может быть. И любовь, и серьезные отношения.
Я горько усмехаюсь.
— Мам, все хорошо. Мне не нужно ничего из этого. Меня абсолютно все устраивает.
Нет. Все плохо. Меня ничего больше не устраивает. Мне надоела моя насквозь фальшивая жизнь, где нет ничего настоящего.
Я отворачиваюсь, разрывая зрительный контакт, и делаю несколько медленных шагов по комнате. Даю понять, что не хочу продолжать этот разговор.
— Я пойду, — тихо произносит мама. — Отдыхай, набирайся сил. Ванная уже готова.
— Спасибо, — я поворачиваюсь к ней и дарю ей улыбку.
Я благодарна ей не только за заботу, но и за такт. Она никогда не пытается залезть мне в душу без моего разрешения. Тонко чувствует, когда нужно отступить и оставить меня наедине с собственными мыслями.
Она выходит, оставляя меня одну. Я еще раз медленно обвожу взглядом свою спальню и направляюсь в личную ванную. Воздух здесь пропитан ароматом лаванды. Мама точно знает, что нужно, чтобы восстановить мои силы после изматывающего перелета.
Я скидываю с себя одежду и погружаюсь в горячую воду, которая тут же обволакивает уставшее тело и помогает мышцам расслабиться. Я откидываю голову назад на прохладный бортик и устремляю взгляд в огромное окно с видом на задний двор.
Наблюдаю, как три садовника подрезают живую изгородь лабиринта.
«Лабиринт Лайлы» — так мама всегда его называла. По рассказам, отец создал его много лет назад для своей любимой сестры. Я до сих пор помню, как бегала по этим зеленым коридорам, пряталась, смеясь в голос, а потом выбегала на поляну и бежала к ротонде, где стоял старый рояль с видом на водопад. Садилась напротив, болтая ногами и ждала, когда Лайла меня найдет. Она появлялась почти сразу, улыбалась и начинала играть. До сих пор помню, как звук вплетались в шум воды, и я завороженно наблюдала за тетей. Наверное, моя любовь к искусству начала крепнуть именно в тот момент.
Искусство…
Я закрываю глаза, и передо мной снова еголицо. В ушах — егоголос. На теле — егозапах. Я мотаю головой, пытаясь вытряхнуть наваждение, но оно не уходит.
Давид застрял во мне, как инфекция. Как вирус, который уже активировал свою разрушительную силу, а я даже не заметила момента заражения.
Это безумие.
Сорвавшись, я тянусь к телефону и все же открываю сообщение от него.
Давид:«Ты забыла у меня свои трусики».
Расплываюсь в улыбке.
Я:«Не забыла. Намерено оставила, чтобы был повод еще встретиться;)»
Давид:«Тебе не нужны поводы для этого. Просто напиши».
Я:«В Париже намечается выставка через неделю. Буду рада, если составишь компанию».
Давид:«У меня появились дела, буду отсутствовать в Лондоне какое-то время. Но, как только вернусь, наберу тебе».
Я:«Буду ждать тебя».
Давид:«Польщен твоей верностью, аферистка!»
Я:«Забудешь тут, когда все тело как изрисованный тобой холст;)»
Давид:«Ахахаха получается, я своеобразный художник?»
Я:«Получается, что так. Можно создать выставку: «Искусство близости. Давид Дугаев» и фотографии женских тел после секса с тобой».
Давид:«Заманчивое предложение. Назначу тебя куратором».
Я:«Имей ввиду, потом я сожгу все фотографии, кроме своих!»
Давид:«Ревнивица?»
Я:«Собственница!»
