Я оглянулся на загон. Один компресс и один сеанс ничего не решают — так, сдвинули прогресс на ноготок. Хрящ у него уже не отрастёт, годы не вернуть. Но кровь я туда пустил, мышцы разжал, и если делать это каждое утро, без пропусков, то через месяц дрейк начнёт нормально ступать на лапу. Через два — забудет, что хромал.
— Хром достаточно привык к нам. Будешь так делать каждое утро, Шип, без единого пропуска, — я не стал ждать ответа и направился к Танису, который копошился в саду.
Старик стоял по пояс в крапиве, в грубых рукавицах, и с натугой тянул толстый стебель. Работал он на чистом упрямстве. Лицо пошло красными пятнами, а грудная клетка ходила ходуном.
Я мысленно выругался. С его вчерашней аритмией такая становая тяга — прямой билет в могилу.
— А ну брось, — рявкнул я, подходя ближе. — Тебе, с твоим сердцем, нельзя так упахиваться!
— Рик! — Танис выпустил траву и оперся руками о колени, тяжело дыша. Глаза у него, впрочем, горели лихорадочным блеском. — А ты вовремя. Иди-ка сюда. Покажу тебе кое-что.
Я шагнул к нему, машинально бросив взгляд на пульсирующую жилку на его шее. Частит. Но мотор пока держит.
Танис повёл рукой вдоль расчищенной полосы. Из земли торчали остатки грядок — низкие каменные бортики, выложенные ровными прямоугольниками.
— Пески сажали, — сказал старик, переводя дух. — Я так и думал, что найду! У всякого хорошего клана при питомнике травник стоял.
Он опустился на корточки и разгрёб рукавицей землю у бортика.
— Вот. Огневик.
Из-под сора поднимался кустик с красными резными листьями. Танис даже в рукавице тронул его осторожно, лишь кончиком пальца.
— Голой рукой не бери, — предупредил он. — Жжётся так, что к вечеру волдыри пойдут, а к утру пузыри сойдут коркой. Пацаном я его хватанул раз — неделю ложку держать не мог. Но ежели его в жир, да растереть как следует, и настоять — мазь получается лютая. Разогревает до костей. Старикам спину ею мазали, они после неё день работали как молодые. Может тебе подойдёт под твой труд? Ты ж у нас Смотритель оригинальный.
Я присел рядом и осмотрел куст. Листья набирали цвет, корень сидел крепко — растение само прижилось. Его живучесть меня и порадовала.
— Дальше пошли, — Танис попытался резко встать, но я жестко положил руку ему на плечо, осаживая.
— Сиди. Сам посмотрю. Показывай пальцем.
— Ладно, — он кивнул в сторону. — Вот эта — Костоправка.
Он показал на невзрачную серую поросль у второго бортика. Сверху смотреть было не на что.
— Кажется, что так себе, да? — согласился старик, поймав мой взгляд. — А ты копни.
Я поддел землю ножом и вытянул корень.
Он оказался жёстким и витым, как кусок проволоки. Согнул его в пальцах — он спружинил обратно и не сломался.
— Алхимики за неё бешеные деньги дерут, — сказал Танис. — Кость сращивает вдвое быстрее. Не чудо, конечно, само не срастётся, но ежели зверю лапу сломали и правильно сложили, то на Костоправке он встанет через полсрока. Клановые её мешками закупают. Особенно после Прилива, сейчас на рынке дорогая.
Я присвистнул, уже считая в уме.
А я ведь готовые составы покупаю. Всё, чем буду лечить зверей, беру у чужих людей за чужую цену, и каждая мазь съедает мой карман. А тут задаром растёт своё сырьё! Наладить полив, вычистить грядки, поставить навес от солнца — и через сезон я гоню мази сам. Себестоимость упадёт втрое, а то и вчетверо. Не считая того, что излишки уйдут Варгу и лягут в те самые поставки, которые я ему обещал.
Клан Песка развёл этот сад для себя, а достался он мне.
— Танис, — сказал я и выпрямился. — Ты понимаешь, что ты сейчас нашёл?
Старик пожал плечами.
— Сад нашёл.
— Ты нашёл нам деньги. — Показал ему корень. — Вот это, — я кивнул на грядки, — стоит дороже всего, что у нас есть, кроме зверей. Мы перестанем покупать мази. И начнём их продавать.
Танис моргнул.
Он посмотрел на грядки, и что-то в нём переменилось. Плечи, которые старый подсобник всю жизнь держал сутулыми, разошлись и встали ровно. Подбородок поднялся. Человек вдруг сделался выше ростом.
— Так это... — Он откашлялся. — Я рад, что полезен, с жалованьем ты не обижаешь. Мазям всем научу. Есть и ещё травы, но те потом покажу. Тут работы-то на пару дней, Рик. Полить надо, землю поднять, сорняк повывести подчистую. Но одному мне не потянуть.
— А больше ты один и не будешь, упрямый старик. — Я огляделся и нашёл глазами мальчишку у мастерской. — Нойс!
Мальчишка подбежал.
— Сделаешь навес над этими грядками. Лёгкий, на четырёх столбах, чтобы солнце не жгло рассаду. Материал возьмёшь у Шипа. Слушаться будешь Таниса — он тут главный. Теперь ты по саду работаешь, старику не давай усердствовать.
Нойс глянул на грядки, кивнул и побежал за инструментом.
— Я главный, — повторил Танис негромко, будто пробовал слово на слух.
— Главный, — подтвердил я. — Сад твой. Что растить, где растить, чем поливать — решаешь сам. Мне нужен результат и рецепты. И ещё вот что: то, что ты уже насушил и наварил — держи отдельно. Скоро понадобится.
— Хорошо, — оживился старик. — У меня там и отвары стоят, и концентраты кой-какие. Я ж не сидел без дела, пока вы стены ваши латали.
Он вытер лоб рукавицей и снова полез в крапиву — уже без прежней одышки, будто мои слова понесли его вперёд.
Я постоял, глядя на него.
А ведь люди умирают не от старости. Они умирают, когда становятся не нужны. Полгода назад Танис доживал свой срок с метлой в руках и точно знал, когда всё кончится. Сегодня он прикидывал, что посадит весной.
Может, и протянет он дольше, чем сам себе отмерил. Если побережёт здоровье.
К полудню меня нашла Кара.
— Обед готов, — сказала она. — Идём, пока горячее.
Мы сели у костра посреди двора. Сестра сварила похлёбку, разлила по мискам, и я ел молча, глядя на стену. Кара не мешала — в последнее время мы немного отдалились. Я знал, что у неё были свои взгляды на происходящее, на Соляной и на тех двоих в плаще.
— Рик, меня напрягают эти топтуны за стеной, — всё-таки не выдержала она, скребя ложкой по дну. — Кто-то пасёт нас, а мы сидим.
— А что ты предлагаешь? Бегать за ними по подворотням? — сухо ответил я. — У нас нет ни людей, ни времени на контрразведку. Пусть смотрят. Пока мы внутри периметра, мы в своём праве. И запомни, никогда не недооценивай врага, тем более неизвестного. Сирка и Серый слабы, Шип жуёт траву, и из боеспособных у нас только ты, да я. Так что лучше доедай, ты мне сейчас понадобишься.
Она поджала губы и демонстративно отвернулась.
Серый уже поел и валялся в тени, вытянув лапы и подставив брюхо ветру. Он лениво приоткрыл один глаз, поглядел на наши миски и снова его закрыл.
После обеда мы пошли к Близнецам, и я запустил Анализ по обоим сразу.
Пульс: 68 / 71.
Частота дыхания: 16 / 17.
Температура: 38.1 / 38.2.
Мышечный тонус был в норме.
Внимательно прошёлся по анатомии каждого. Оба звери были здоровы — сосуды чистые, ни кровоизлияний, ни застоя. Нервы шли ровными жёлтыми пучками, без спазмов и мёртвых участков. А вот у слеповатого нервные пучки, что тянулись от ушей, набухли и светились ярче нормы. Тело компенсировало потерю зрения, и чересчур щедро — этот зверь слышал так, как здоровому не снилось. У хромого налились жевательные мышцы. Лапа подводила, а пасть работала как капкан.
Природа сама поделила между ними обязанности. Один слушает, второй кусает.
Мне оставалось это закрепить.
— Кара! — позвал я. — Выйди за ворота и пошуми там. Не подходи близко, просто погреми чем-нибудь.
Сестра вышла и стукнула палкой по камню.
Слепой развернулся в её сторону раньше, чем стих звук. Уши встали торчком, шея вытянулась, всё тело подобралось. Хромой поднялся вместе с братом, и оба напряглись, глядя на ворота.
— Свои, — сказал я.
Они разом обмякли. Слепой опустил голову, хромой лёг обратно на своё место.
Я повторил ещё раз, и ещё. Каждый раз они срабатывали одинаково: шум — стойка — и отбой по моему слову. Пара работала как единый механизм, где один звонок, а второй молот.
Но всё это лишь теория, дрейки слишком долго были не у дел.
Решил проверить их по-настоящему.
Взял кусок мяса, обошёл двор кругом и подошёл с внешней стороны, стараясь, чтобы меня не разглядели в лицо. Снаружи шёл кто-то чужой, и слышались только его шаги.
Слепой поднял уши, грудь раздулась для рыка. Я не стал ждать, пока он поднимет тревогу, и резко свистнул сквозь зубы — два раза, с особым переливом.
Услышав свист, Слепой вздрогнул. Рефлекс, который я вдалбливал им весь вчерашний день на пару с выдачей мяса, сработал, но с задержкой. Зверь шумно втянул воздух, распознал мой запах, перекрывающий запах чужака, и с явной неохотой опустил морду. Хромой, ориентируясь на брата, тоже лег, хотя глухое ворчание в его груди еще клокотало.
До идеала еще далеко.
Я усмехнулся и вышел на свет.
В реальном бою или при сильном стрессе этот суточный рефлекс слетит к чертям, и они кинутся рвать. Но фундамент заложен. Зверь, который лает на всякий шорох и не слышит хозяина — бесполезная тварь. Через месяц они будут садиться по этому свисту даже если перед ними положить свежую тушу.
К концу дня обошёл всех ещё раз.
Серый спал возле загона Хрома, у самых лап старого дрейка, снаружи. Оба даже не пошевелились, когда я подошёл. Щенок принял старика в стаю, а старик не возражал — лежал и грел его боком. И это было странно.
Притворщик сидел за перегородкой в кормовой. Тихий, неподвижный, он наблюдал за мной через щель, и в темноте поблёскивали его глаза. Тварь ждала своего часа, и я это знал.
Так и сложился наш распорядок.
С рассвета я шёл на обход по часовой стрелке. Потом занимался Серым — час, полтора, как выйдет, но каждый день и без пропуска. Хрому доставались компрессы и массаж по утрам, Близнецам — тренировка. В жару мы отдыхали. Вечером я обходил территорию заново. Ночью дежурили по очереди.
Дни пошли один за другим, похожие и всё-таки разные.
А через две недели работники закончили первый этап строительства и решили проверить меня на прочность.
Но даже не это важно.
Просто вскоре случилось то, что изменило всё.
Глава 7
Кормовая заработала — печь уже тянула, жёлоб держал воду, пол отмыли до камня. Колодец мы расчистили до дна, вода в нём поднялась чистая и холодная. Четыре загона с новыми решётками были готовы. Пролом в стене закрыли наглухо.
Я вышел рассчитываться.
У ворот собралась вся бригада. Впятером — потные, пыльные и довольные окончанием. Впереди стоял бригадир по имени Арунд, здоровенный мужик с плечами шириной в дверной проём и с руками, которые двадцать лет таскали камень.
Отсчитал деньги и молча протянул ему.
— Одиннадцать, — сказал бригадир, пересчитав. Лицо его начало наливаться кровью. — Уговор был на шестнадцать!
— Уговор был на шестнадцать за две недели и четыре загона в срок, — ответил я. — Третий загон вы сдали на два дня позже. Пять золотых — штраф за срыв. Остальное ваше.
Бригадир шагнул ко мне и навис сверху.
— Ты чего удумал, парень? — Голос у него сел до рыка. — Я тебе тут стену подымал. Я тебе колодец до дна выгреб. И ты меня кидаешь на пятёрку? Чёртов сопляк-подсобник с «Ямы»!
Он придвинулся ближе, дыша мне в лицо.
— Знаешь, что будет? Я по всему городу слух пущу, что в Соляном работяг кидают. Что новый смотритель платит через раз и режет расчёт как ему вздумается. К тебе ни один мастер не пойдёт, хоть золотом сыпь. Ни одного клиента не будет! Понял меня?
За моей спиной лязгнуло.
Кара наполовину выдернула меч из ножен. Так и не научилась спокойствию.
Серый вышел вперёд и утробно зарычал, прижав уши. Работники за спиной бригадира подобрались.
Я поднял руку, останавливая своих.
Мне даже не стало страшно. Передо мной стоял крупный примат, который решает вопросы криком и массой, потому что другого способа не знает. Такие орут, багровеют и надуваются, показывая себя больше — точно так же делает гривошип, поднимая шипы веером. Но гривошип был обуздан.
Но передо мной человек — а значит думает.
