Через сорок минут работы пришлось остановиться.
Укрепление связи с Зверем Духа: +5.
Система отсыпала мне крохи. Но она подтвердила главное — я иду верной дорогой. Каждая такая крошка означала, что связь между нами крепнет так, как задумано. Вот только никакой шкалы прогрессии не было, либо я её ещё не видел, так что придётся идти по приборам.
Опустился на землю рядом со щенком.
Социальный контакт с хозяином: минимум 2 часа в сутки.
Что ж, если даёт хоть какую-то подсказку, грех отвергать это.
Посмотрел на строящуюся стену и снующих рабочих, которые то и дело косились на нас. Дел была гора. В прошлой, земной жизни, я бы уже вскочил и побежал проверять сметы или заниматься зверьём. Но здесь правила диктовала физиология Зверя Духа. Не досижу — не получу следующего уровня доверия и связи.
Прислонился спиной к теплому камню флигеля и вытянул ноги.
Вынужденный простой.
Серый потоптался и тяжело привалился к моему бедру.
Час прошёл незаметно. Потом пошёл второй. Щенок вылизал переднюю лапу, повозился, устраиваясь поудобнее, и наконец положил морду мне на бедро. Он тяжело вздохнул, как собака, которая укладывается надолго, и обмяк всем телом. Через минуту малыш засопел, изредка дёргая лапой во сне.
Я не шевелился.
Двор жил своей жизнью. У стены стучали молотки — работники поднимали кладку в северо-восточном углу. От кормовой тянуло дымом и варевом. За загонами Кара гоняла Сирку через препятствия — сложила из брусьев барьер, и гончая раз за разом брала его, а сестра подгоняла её голосом и смеялась.
Внутри у меня стало спокойно.
Первый раз с той минуты, как я очнулся в чужом теле, мне не хотелось никуда бежать. Я сидел на своей земле, с тёплым зверем на коленях, и понимал странную вещь — я дома.
На землю рядом легла тень.
Шип подошёл со стороны загонов, увидел спящего Серого и остановился в трёх шагах. Он ничего не сказал, только коротко кивнул мне — укротитель понимал такие вещи без объяснений.
— Хромом можно заняться, — сказал он вполголоса. — Загон я проверил, подстилку сменили на новую. Начнёшь?
— Да, — сказал я. — Позови Кару и скажи ей взять ведро рубца.
Когда я начал подниматься, Серый недовольно заворочался, но будить пришлось.
Подошёл к загону Хрома.
Старик лежал на новой подстилке и следил за нами. В Яме к взрослым дрейкам заходили только толпой — четверо мужиков, крики, лязг, зверя загоняли в угол и держали, пока пятый делал своё дело. Раз в месяц кому-нибудь при этом ломали руку, и это считалось нормой работы. Дилетанты называли такое укрощением.
Будем работать иначе.
Дрейк весит вчетверо больше меня и бьёт хвостом быстрее, чем я успею отскочить. Значит, лезу внутрь только тогда, когда голова зверя занята чем-то другим, а не мной.
Кара подошла с ведром.
— К дальней стенке, — показал я. — Встань снаружи, за решёткой. Поставь ведро так, чтобы он дотягивался мордой, и стой рядом. Разговаривай с ним.
Сестра всё сделала быстро, она давно перестала спрашивать зачем.
Рубец потянул запахом, и Хром поднялся.
Старый дрейк дохромал до дальней стенки, сунул морду сквозь прутья и зачавкал. Его голова целиком ушла в ведро, уши прижались, хвост обмяк. Голод перебил в нём всё остальное — сторожевой инстинкт, недоверие к чужим и память о цепях.
Я вошёл в загон сбоку, тихо, по касательной к его корпусу.
Не делал ни одного резкого движения и не совался в слепую зону за хвостом. Опустился на корточки у правой задней лапы, положил ладонь ему на бедро — чтобы знал, что кто-то есть — и запустил Анализ.
Пульс: 61.
Частота дыхания: 15.
Температура: 38.4.
Мышечный тонус. Правая задняя лапа: 44%. Левая задняя: 79%.
Поверх контура лёг слой «Ветеринара Юга», и сустав раскрылся передо мной как на вскрытии.
Хрящ истончился почти до прозрачности — там, где у здорового зверя лежит упругая подушка, у Хрома осталась стёртая плёнка. Сосуды вокруг набухли и налились багровым: воспаление шло годами, никто его не гасил, и оно спокойно грызло бедолагу изнутри. Стихийные каналы, что шли к лапе от позвоночника, сузились до тонких оранжевых нитей и не работали. Мышцы вокруг сустава окаменели — тело зажало больное место в тиски и держало так, чтобы не двигать.
Я подтянул к себе плошку с горячим отваром.
Развёл ту самую мазь Буко кипятком до жидкой кашицы, обмакнул в неё сложенную ткань и приложил компресс к суставу. Желчь гиен берёт своё — она гонит кровь в кожу и разгоняет застой.
Хром дёрнулся.
Непривычное тепло его напугало, старик подобрал лапу и коротко рыкнул в ведро, не отрываясь от рубца. Я придержал компресс ладонью и дал ему привыкнуть. Через минуту зверь снова зачавкал.
Процесс пошёл.
Сосуды вокруг сустава начали расширяться, багровое пятно посветлело и растеклось шире — кровь пробивалась туда, куда годами не доходила. Вот этого я и ждал.
Теперь начиналось самое неприятное.
Я убрал ткань и взялся за окаменевшие мышцы. Гладить тут бесполезно — под пальцами лежали жгуты, которые за годы задубели и держали сустав мёртвой хваткой. Их надо было продавливать. Нашёл край первого жгута, упёрся большими пальцами и медленно пошёл вглубь, с нарастающим нажимом, до самой кости.
Хром зашипел.
Из ноздрей ударил пар. Старик оторвался от ведра и вывернул шею назад, ко мне, и в глазах у него плеснуло всё сразу: боль, злость и та ярость, из-за которой люди в Яме таскали цепи.
— ГРРРРРРРРР.
Кара за решёткой напряглась. Шип шагнул вперёд.
Я опустил глаза на уровень его груди, чуть отвернул лицо, чтобы не фонить адреналином, и положил вторую ладонь ему на основание челюсти, там, где под толстой чешуей прятался узел тройничного нерва.
Жёстко, всей пятернёй, вдавил пальцы в сочленение.
Раз.
Два.
Три.
Ритмичное, точечное давление. Добавил к этому низкочастотное гудение связками — просто глухой рокот в груди. Вибрация крупного, спокойного сородича. У рептилий сенсорика завязана на вибрации костей черепа. Я перегружал его рецепторы монотонным сигналом, принудительно гася вспышку агрессии в примитивном мозгу. Боль в лапе никуда не делась, но фокус внимания дрейка сместился.
Прошло несколько секунд, и Хром моргнул. Второе, прозрачное веко медленно наплыло на глаз.
Пар из ноздрей пошёл слабее, челюстные мышцы под моими пальцами расслабились. Ярость ушла, сменившись тупой покорностью инстинкту. Он повернулся к ведру и снова зачавкал, а я вернулся к окаменевшим жгутам на ноге.
Шип шумно выдохнул.
Дальше пошло легче. Я продавил три жгута по очереди, разбил самые тугие узлы и всё это время следил, как расходится кровь. К концу процедуры оранжевые нити стихийных каналов чуть раздались вширь, но так и не замерцали.
Я вытер руки и вышел из загона.
Хром расслаблено лежал на подстилке, вытянув правую заднюю лапу — впервые за все дни, что я его знал. Она даже распрямилась чуть больше, чем вчера.
— Ты чего с ним делал? — спросил Шип. Голос у него сел. — Он же тебя убить хотел.
— Хотел, — согласился я. — А потом передумал.
— Так не бывает.
— Бывает, если зверю понятно, что происходит. — Я забрал у Кары пустое ведро. — Он не понимает слов, зато отлично читает намерение. Пока я работаю спокойно и не сомневаюсь — он терпит. Так что, ты всё ещё хочешь поговорить о методах? Захочешь поучиться, скажешь.
Шип покачал головой и промолчал.
Я оглянулся на загон. Один компресс и один сеанс ничего не решают — так, сдвинули прогресс на ноготок. Хрящ у него уже не отрастёт, годы не вернуть. Но кровь я туда пустил, мышцы разжал, и если делать это каждое утро, без пропусков, то через месяц дрейк начнёт нормально ступать на лапу. Через два — забудет, что хромал.
— Хром достаточно привык к нам. Будешь так делать каждое утро, Шип, без единого пропуска, — я не стал ждать ответа и направился к Танису, который копошился в саду.
Старик стоял по пояс в крапиве, в грубых рукавицах, и с натугой тянул толстый стебель. Работал он на чистом упрямстве. Лицо пошло красными пятнами, а грудная клетка ходила ходуном.
Я мысленно выругался. С его вчерашней аритмией такая становая тяга — прямой билет в могилу.
— А ну брось, — рявкнул я, подходя ближе. — Тебе, с твоим сердцем, нельзя так упахиваться!
— Рик! — Танис выпустил траву и оперся руками о колени, тяжело дыша. Глаза у него, впрочем, горели лихорадочным блеском. — А ты вовремя. Иди-ка сюда. Покажу тебе кое-что.
Я шагнул к нему, машинально бросив взгляд на пульсирующую жилку на его шее. Частит. Но мотор пока держит.
Танис повёл рукой вдоль расчищенной полосы. Из земли торчали остатки грядок — низкие каменные бортики, выложенные ровными прямоугольниками.
— Пески сажали, — сказал старик, переводя дух. — Я так и думал, что найду! У всякого хорошего клана при питомнике травник стоял.
Он опустился на корточки и разгрёб рукавицей землю у бортика.
— Вот. Огневик.
Из-под сора поднимался кустик с красными резными листьями. Танис даже в рукавице тронул его осторожно, лишь кончиком пальца.
— Голой рукой не бери, — предупредил он. — Жжётся так, что к вечеру волдыри пойдут, а к утру пузыри сойдут коркой. Пацаном я его хватанул раз — неделю ложку держать не мог. Но ежели его в жир, да растереть как следует, и настоять — мазь получается лютая. Разогревает до костей. Старикам спину ею мазали, они после неё день работали как молодые. Может тебе подойдёт под твой труд? Ты ж у нас Смотритель оригинальный.
Я присел рядом и осмотрел куст. Листья набирали цвет, корень сидел крепко — растение само прижилось. Его живучесть меня и порадовала.
— Дальше пошли, — Танис попытался резко встать, но я жестко положил руку ему на плечо, осаживая.
— Сиди. Сам посмотрю. Показывай пальцем.
— Ладно, — он кивнул в сторону. — Вот эта — Костоправка.
Он показал на невзрачную серую поросль у второго бортика. Сверху смотреть было не на что.
— Кажется, что так себе, да? — согласился старик, поймав мой взгляд. — А ты копни.
Я поддел землю ножом и вытянул корень.
Он оказался жёстким и витым, как кусок проволоки. Согнул его в пальцах — он спружинил обратно и не сломался.
— Алхимики за неё бешеные деньги дерут, — сказал Танис. — Кость сращивает вдвое быстрее. Не чудо, конечно, само не срастётся, но ежели зверю лапу сломали и правильно сложили, то на Костоправке он встанет через полсрока. Клановые её мешками закупают. Особенно после Прилива, сейчас на рынке дорогая.
Я присвистнул, уже считая в уме.
А я ведь готовые составы покупаю. Всё, чем буду лечить зверей, беру у чужих людей за чужую цену, и каждая мазь съедает мой карман. А тут задаром растёт своё сырьё! Наладить полив, вычистить грядки, поставить навес от солнца — и через сезон я гоню мази сам. Себестоимость упадёт втрое, а то и вчетверо. Не считая того, что излишки уйдут Варгу и лягут в те самые поставки, которые я ему обещал.
Клан Песка развёл этот сад для себя, а достался он мне.
— Танис, — сказал я и выпрямился. — Ты понимаешь, что ты сейчас нашёл?
Старик пожал плечами.
— Сад нашёл.
— Ты нашёл нам деньги. — Показал ему корень. — Вот это, — я кивнул на грядки, — стоит дороже всего, что у нас есть, кроме зверей. Мы перестанем покупать мази. И начнём их продавать.
Танис моргнул.
Он посмотрел на грядки, и что-то в нём переменилось. Плечи, которые старый подсобник всю жизнь держал сутулыми, разошлись и встали ровно. Подбородок поднялся. Человек вдруг сделался выше ростом.
— Так это... — Он откашлялся. — Я рад, что полезен, с жалованьем ты не обижаешь. Мазям всем научу. Есть и ещё травы, но те потом покажу. Тут работы-то на пару дней, Рик. Полить надо, землю поднять, сорняк повывести подчистую. Но одному мне не потянуть.
— А больше ты один и не будешь, упрямый старик. — Я огляделся и нашёл глазами мальчишку у мастерской. — Нойс!
Мальчишка подбежал.
