А значит, с ним можно говорить.
— Пускай слух, — сказал я спокойно. — Только давай сперва подумаем, чей слух в этом городе весит больше.
Бригадир моргнул.
— Я — ставленник Клана Жала, — продолжил, глядя ему в глаза. — У меня договор с печатью барона Корфа. Две недели назад Канцелярия Совета выдала мне официальную регистрацию. А ты — простой каменщик, которого мне нашёл Варг. Ну, а теперь представь, куда ты лезешь. Что будет с твоими заказами, когда все узнают, что твоя бригада два дня пила вместо работы?
— Мы не пили...
— Пили. — Я не повысил голоса. — Восьмой и девятый день. Шип вёл учёт, он же вас и сдал, потому что человек верный. Вот за те два дня у вас и не прибавилось кладки. Мне продолжать?
Бригадир промолчал.
— Дальше. Задачу вы слушать тоже не умеете. Вы начали строить второй загон на метр левее, чем стояло на плане, и переделывали за свой счёт. Раствор в западной кладке лежит криво — я велел перебрать, и вы перебрали. Я не вычел с вас за это ни монеты, потому что переделали вы сами. Штраф взял только за срок. Всего один штраф, за одно нарушение.
Сделал шаг вперёд, и теперь уже он чуть отступил.
— А теперь выбирай, — сказал я. — Первый вариант: берёшь свои одиннадцать монет, уходишь спокойно, и я скажу Варгу, что бригада работала честно и косяк был мелкий. Вскоре я буду поднимать главный дом и снова позову людей. Кто знает, может ими будете вы, потому что, если ты согласишься, мне будет проще. Второй вариант: ты идёшь трепать своим бестолковым языком. Тогда я иду к Варгу и говорю, что твои люди пили на моей стройке. И к барону, если понадобится. Из-за пяти монет ты потеряешь работу у единственного в этом городе питомника, который сейчас строится, и репутацию у человека, через которого ты эту работу получил. Мне не сложно это сделать, просто потому что ты посмел раскрыть свой рот.
Я посмотрел ему прямо в глаза и протянул монеты.
— Пять золотых или твоё имя. Выбирай, Арунд, ты же не дурак.
Бригадир долго смотрел на меня и играл желваками.
Ярость требовала ударить, а голова уже подсказывала, чем это кончится. Разум победил. Он медленно взял деньги, ссыпал в карман и сжал челюсти.
— Пошли, — бросил он своим.
Бригада потянулась за ворота. Никто не сказал ни слова.
Кара задвинула меч обратно в ножны.
— Он тебя чуть не сожрал, — с иронией хихикнула она.
— Не сожрал бы, — ответил я и посмотрел вслед уходящим. — Он мужик неглупый. Просто сперва орёт, а потом включается голова.
Остаток дня мы приводили двор в порядок после стройки. А следующее утро началось иначе — без стука кирок и мата рабочих. Над Соляным висела непривычная, гулкая тишина, пахло свежей известью и влажным камнем от вычищенного колодца. Питомник был готов к работе. Не хватало только самой работы.
Я возился в мастерской, когда Слепой вдруг вскинулся. Он втянул носом воздух и глухо, предупреждающе заворчал, переступая лапами. Хромой тут же подобрался.
Вышел во двор. Из-за ограды доносилось тяжёлое, хриплое дыхание и звук волочащейся по камням когтистой лапы. Кто-то топтался снаружи, не решаясь постучать.
Я ухватился рукой за ножны, отодвинул засов и распахнул створку.
За оградой стоял приземистый мужик с зелёными татуировками Мастера в добротной, но потертой кожаной куртке. От него несло портовой сыростью, дешёвым табаком и кислым запахом звериного пота. А рядом с ним, низко опустив тяжелую морду, переминался рабочий дрейк. Молодой, с широкой грудью, но сейчас его глаза были подернуты мутной пеленой, а из пасти тянулась вязкая слюна.
Мужик мялся, разглядывая меня с явным сомнением — видимо, ожидал увидеть седого старца-знахаря, а не молодого парня.
— Я Мард, — представился он, откашлявшись. — В порту болтают, у вас тут новый Смотритель завёлся. Толковый будто бы. Правда или брешут?
Похоже, Варг сдержал слово. Слух пошёл ровно оттуда, откуда обещал делец — с портовых рядов.
Я бросил быстрый взгляд на дрейка. Зверь был истощен, но, если у него от боли сорвет крышу, он разнесет мне половину двора.
— Заводи, — коротко кивнул. — И сразу веди вон туда, во второй загон. К стене его прижми. Шип, Кара! На выход, клиент пришел!
Мужик с трудом затянул вялую тушу в новый каменный бокс. Я закрыл за ними решетку, оставив себе пространство для маневра. Правило номер один: никогда не лечи крупного хищника на открытом пространстве.
— Что с ним? — спросил я, подходя вплотную.
— Его зовут Угорь. — Мард почесал затылок. — Три дня не жрёт. Совсем. Его кракелюр в дуэли тяпнул за переднюю ногу, я рану промыл, травами обложил, как знахарь сказал. Рана вроде подсыхает, а зверь гаснет на глазах. Работать не может, воду не пьёт толком. Я его за восемьдесят золотых брал. Он мне всю поклажу возит.
Я обошёл дрейка кругом. Так себе экземпляр, конечно.
Голова у него висела, шея обмякла, шкура потеряла блеск. Зверь стоял, но через силу, перенеся вес на три ноги. Правую переднюю берёг и почти не нагружал. Чуть выше запястья темнел затянувшийся след укуса, с виду совсем чистый.
Знахарь и вправду обработал рану как положено. Только лечил он не то.
Пульс: 94.
Частота дыхания: 26.
Температура: 39.7.
Мышечный тонус. Передний плечевой пояс: 51%. Правая передняя: 38%.
Взглянул глубже.
Рана снаружи затянулась, но внутри творилась беда. От места укуса вверх по ноге расходилось багровое зарево — сосуды набухли и воспалились по всей длине конечности, и всё это доползло уже до плеча. Нервные пучки в этой зоне светились рвано, с провалами. А стихийные каналы, что шли к правой передней от позвоночника, перекрыло начисто: оранжевые нити упирались в мутную пробку выше запястья и гасли, не доходя до лапы. Нет, конечно, они не работали — стихии этому зверю не видать, но это влияло на общее состояние здоровья у каждого зверя.
Я задержался на этой пробке.
Яд кракелюра работал не как гниль. Гниль дала бы нагноение, запах, отёк вокруг раны — ничего этого тут не было. Шло какое-то разъедание изнутри. Ровное и ползучее оно жгло ткань и запечатывало стихийные узлы, как воск горлышко.
Кислота.
Знахарь три дня обкладывал зверя травами и молился, чтобы помогло. А зверя всё это время медленно сжигало изнутри, и Угорь не жрал, потому что тело бросило все силы на один пожар.
Кислоту гасят щёлочью. Но яд уже в крови, вливать щёлочь в глотку — значит сжечь зверю желудок. Тут нужен комплекс: нейтрализовать остатки в ране и заставить почки вымыть дрянь из кровотока.
— Танис! — рявкнул я. — Пепельную вытяжку, самую слабую! Белую глину и ведро воды! Кара, тащи распор!
Команда сработала без задержек. Мы зашли в загон.
— Шип, вали его к стене, фиксируй шею! — скомандовал я. — Кара, как только он откроет пасть — вбивай распор за клыки и держи рычаг!
Укротитель навалился на дрейка всем весом. Угорь хрипло взревел, попытался мотнуть башкой, но Шип жестко впечатал его чешую в свежую каменную кладку. Кара с лязгом вогнала распор ему в пасть, фиксируя челюсти открытыми.
Я быстро развёл белую глину в воде до состояния густой сметаны.
— Вливай ему прямо в глотку, понемногу, чтоб не захлебнулся! — я бросил сестре ведро. Яд, циркулируя в крови, частично сбрасывается через слизистую желудка — глина сработает как губка, не дав ему всосаться обратно.
Сам опустился к больной лапе. Земля под коленями была в дорожной пыли. Сорвал знахарские повязки — в нос тут же шибануло прелой травой и едким духом разъеденного мяса. Взял плошку со слабой пепельной вытяжкой — лёгкой щёлочью — и плеснул прямо в рану.
Угорь взвился. Дрейк забил хвостом по решетке так, что зазвенел металл. Кара повисла на распоре, удерживая морду. Раствор в ране глухо зашипел, пузырясь и нейтрализуя остатки кислоты в тканях.
— Танис, Огневик! Свежую кашицу, обложи вокруг раны, но не в саму дыру!
Старик трясущимися руками навалил жгучую смесь вокруг укуса и туго перетянул холстиной. Огневик драл кожу как раскалённое железо — я знал это, в том и был смысл. Жар расширяет сосуды.
На биологическом контуре дрейка пошла настоящая лавина.
Сосуды вокруг укуса раздулись вдвое, багровое зарево вспыхнуло ярче — кровь хлынула в обожжённое место со всего тела. Усиленный кровоток срывал застой, вымывая токсины из тканей и гоня их к почкам и кишечнику, где их уже ждала глина.
Я стоял на коленях в грязи, держа руку на шее зверя, и следил за цифрами.
Пульс: 88. 81. 74.
Оранжевые нити дрогнули. Мутная пробка начала таять с краёв, и первый тонкий ручеёк пробился к лапе.
Угорь шумно, со свистом выдохнул. Его крупная дрожь начала униматься. Он перестал биться о стену и тяжело осел на камни. Когда Кара вытащила распор, зверь лишь скосил помутневшие глаза на остатки чистой воды в ведре и слабо, инстинктивно потянулся к ней мордой. Рефлекс глотания вернулся. Блок был снят.
Пил он долго и жадно, впервые за три дня.
Мард стоял у стены и молчал. Он смотрел на всё это круглыми глазами — на распор, на склянки, на Таниса с плошкой и меня, отсчитывающего удары пульса.
— Смотритель… — выговорил он наконец. — Это чего было-то? Знахарь мне три дня травы жёг и заговоры бубнил, а вы... вы будто телегу чинили.
— Телегу и чинил, — сказал я. — В нём кислота была и жгла тварь изнутри. Сказал бы тебе, в чём смысл, да не буду — не в моих правилах.
— И всё? Он теперь жрать станет?
— Сегодня к вечеру. — Я вытер руки. — Кашицу менять раз в сутки три дня подряд, я дам с собой. Через неделю приведёшь — проверю. Работать ему пока не давай, пусть ходит порожняком.
Мард полез за пазуху и, не торгуясь, отсчитал десять золотых.
— Держите. И вот что, Рик... — Он оглянулся на своего дрейка, который допивал воду. — Я в порту скажу. У меня там знакомых полно, и у всех твари. Вы такое лечите — а они по знахарям бегают! У многих твари дохнут, а это огромные траты!
Он увёл Угря за ворота, а я стоял и смотрел им вслед.
Первые чужие деньги за чистую работу. Ко мне пришёл человек с проблемой, и я решил её. Да так, что он переплатил.
Подошел к бадье с водой и начал смывать с рук остатки глины и пепельной вытяжки. В кармане тяжелели первые десять золотых, заработанные чистым профессиональным знанием. Ко мне пришёл человек с проблемой, и я решил её на своей территории.
Соляной начал окупать вложенный в него камень.
Солнце клонилось к закату, окрашивая двор в рыжие тона. Рабочий день заканчивался, двор затихал, и, вытирая руки ветошью, поймал себя на том, что мысли снова возвращаются к списку моей эволюции.
Шестая строка требовала мою собственную кровь, взятую в час перелома. Когда этот час придёт, я не знал — на то он и перелом, что не приходит по расписанию. И вот тут выходила техническая загвоздка: кровь надо во что-то собрать. Не в ладонь же её ловить и не в первую попавшуюся склянку. В глине она свернётся, в дереве протухнет, а в металле схватит привкус железа.
Значит, идеальный изолятор нужно готовить заранее.
А ведь материал всё это время был у нас под рукой, в главном зале основного здания. Реликтовая кость Хозяина — того зверя Песка — в разы плотнее хитина. Она не гниёт, не даёт привкуса и не рассыхается. Лучше у нас ничего не было.
Я пошёл в мастерскую.
Шип сидел за верстаком, сжимая свой эспандер левой рукой и перебирая заготовки правой.
— Сделай мне флакон, — сказал я. — Маленький, с ладонь. Из ребра Хозяина. Стенки тонкие должны быть, но крепкие, и крышка чтоб сидела намертво. Под жидкость. Справишься?
— Из Хозяина? Зачем тебе? — Укротитель поднял бровь. — Кость плотная как сталь, я об нее весь резец затуплю.
— Затем, что мне нужна тара, которая не вступает в реакцию с агрессивной средой, — ровно ответил я. — Нужно будет хранить концентрат, который жрёт даже свинец. Справишься?
Шип посмотрел на меня, пожевал губами, прикидывая задачу. Профессиональный вызов сработал лучше любых отговорок.
— Ступлю инструмент — вычту из твоей доли, — буркнул он.
Укротитель сделал флакон за два вечера.
Вещь вышла на загляденье — маленький, гладкий, желтовато-белый, с двойной пробкой из смолы, которая садилась в горлышко с тихим чмоканьем. Шип, конечно, поворчал, что кость тупит инструмент, но по его глазам я понял: работа ему понравилась.
Флакон спрятал в тайник под скелетом, рядом с золотом и договором.
Пустой пока.
А Кара тем временем взялась за своё дело.
Вторую неделю подряд она выходила с Сиркой на рынок в юго-западной части — тот, что поближе к нам, победнее и попроще основного. Гончая ходила с ней в предместья возле города и ловила гиен, сестра снимала шкуры, выделывала как умела и торговала ими.
Эту задачу поставил я — Сирка уже была в форме, и её инстинкты требовали работы.
Правда, денег Кара почти не зарабатывала. Совсем гроши — четыре, от силы пять серебряных за раз. Но её глаза горели, потому что вместо двух медяков, она теперь получала невероятное богатство. По её меркам.
Но постоянных покупателей у неё не завелось. С рынка Кара всегда возвращалась одинаковая: усталая, довольная и с деньгами, которые заработала своими руками.
Пусть учится сама.
В один из вечеров я подбил финансы.
Деньги Марда были единственной строкой в столбце доходов. А в расходах списочек стал огромен: работники, налог, материалы, еда — и столбец этот вышел заметно длиннее. Месяц закрылся в минус, и минус получился приличный.
Меня это не тревожило.
Стройка всегда жрёт деньги и ничего не возвращает — так устроено любое дело на свете. Ты вкладываешься, а получаешь потом. Запас у нас есть, до первых настоящих доходов мы дотянем, а к зиме, если Варг не соврёт и Танис, который вовсю обучал Нойса травам, поднимет сад…
Вот там-то столбцы и поменяются местами.
