Кайрос не задумывался, как назойливому человеческому отребью удалось пересечь Завесу и остаться в живых, но не исключал того, что его чудесному спасению поспособствовала пробуждающаяся магия девчонки, коей она неосознанно с ним делилась. Князь успел на себе ощутить ее нестабильное и непредсказуемое влияние, способное как исцелять, так и оставлять глубокие ожоги. Так что данная версия вполне вписывалась в общую картину.
Однако мелькнувшее в мыслях предположение, что самый неуловимый реликт мог попасть в руки голодранца с кряждарских окраин, с трудом укладывалось в его голове и вызывало брезгливое отторжение.
– Это еще не всё. – Ксавьер протянул ладони. На его затянутых в перчатки пальцах заплясали изумрудные искры – холодное сияние, чуждое Пепельным Землям. – Энергия Звена не была чистой. В момент вспышки к ней примешался след магии Ключа Двуликих.
Кайрос молчал, хладнокровно анализируя новые тревожные факты. Выводы напрашивались сами собой, выстраиваясь в четкую логическую цепь. Хранители двух реликтов не просто так столкнулись в Черном Лесу. Они действовали сообща. Хранитель Звена и двуликие выродки вступили в сговор, объединив свои артефакты. Две сломленные расы нашли общий язык в своей ненависти к завоевателям. С одной стороны, – отчасти ожидаемо, но с другой – самонадеянно и безумно глупо.
Предсказуемые кривляния земляных червей перед неминуемой смертельной агонией. Как же скучно…
– Владыка? – Магистр сыска покорно ждал приказа. – Направить карательные легионы Жарокрова в Черный Лес?
– Нет, – властно отрезал Кайрос. – Оставь эту тайну между нами, Ксавьер. Перекрой своими ищейками все выходы из Завесы в Пепельные Земли. Объяви скрытую охоту.
– Будет исполнено, владыка, – Инквизитор коротко поклонился и беззвучно растворился в темноте, словно его здесь никогда и не было.
Глава 3
Мрак пах прелым листом, болотной жижей и горькой гарью.
Дамир блуждал в лабиринте собственного разума, не в силах отыскать границу между явью и удушливым маревом лихорадки. Время утратило привычный бег, сплетаясь в запутанный узел. В измученной памяти метались бессвязные, рваные осколки тех мгновений, когда мир вокруг полетел в бездну. В ушах звенел треск ломающихся бревен, утробный рев ворвавшихся в долину тварей и отчаянные крики Двуликих, сквозь которые слышалось затихающее обещание Миры вернуться…
Ему снился отец.
Белозар сидел посреди их старой бревенчатой избы. За крошечным оконцем, покрытым морозными узорами, завывала зимняя вьюга. В очаге весело потрескивали сосновые поленья, наполняя комнату ароматом смолы и сушеных трав.
Отец, низко склоняясь над грубым верстаком, неспешно правил старый охотничий нож. Оселок с тихим шуршащим вздохом скользил по потемневшему лезвию, снимая налет времени и обнажая матовый срез. В такт этому движению пламя в очаге пригибалось к углям, точно выражало почтение древнему металлу.
– Сталь, сынок… – не поднимая головы, тихо заговорил Белозар, и его голос смешивался с воем метели за окном. – Она глупа. Ей все равно, кого резать – лесного зверя в силках или кусок мерзлого хлеба. Но этот клинок помнит другие времена. Времена, когда люди держали небо на своих плечах, а не ползали в ногах у Аскаров.
Дамир подошел ближе, ощущая, как отцовское присутствие заполняет комнату, прогоняя холод и привычный страх.
– Зачем ты правишь его сейчас, отец? – спросил он, глядя на витую рукоять, скрытую под потрескавшимся деревом. – Время охоты давно закончилось, да и лесные тропы напрочь замело.
Белозар прервался. Оселок замер на лезвии. Мужчина поднял голову, и Дамир невольно содрогнулся: глаза отца, обычно добрые и уставшие, теперь отливали глубокой мудростью и предупреждением.
– Охота только начинается, Дамир, – веско обронил он. – Когда мир рухнет, а первородный огонь побежит по корням, этот нож станет твоей опорой. Помни: воля не гнется под весом золота или драконьей чешуи. Смертный силен не тогда, когда у него много зубов во рту или крыльев за спиной. Смертный силен своим отказом подчиняться. Если придет беда, если сожгут твой дом – не смей опускать взор. Держись за рукоять. Этот клинок пьет твою ярость, но возвращает ее стократ. Стань тверже скалы, и тогда огонь обратится в холодную золу.
Широкая мозолистая ладонь опустилась на плечо Дамира, даруя кратковременный покой. Но тепло продлилось недолго. Кожа Белозара начала стремительно грубеть, покрываясь глубокими серыми трещинами, напоминая вековую дубовую кору. Пальцы вытянулись, суставы разбухли деревянными наростами, превращаясь в толстые, узловатые корни. Стены избы с треском осыпались трухой, и прямо из разверзнувшейся черноты с оглушительным скрежетом хлынули сплетения вековых стволов.
Дикий лес прорастал сквозь гниющие доски пола, обвивая ноги цепкими побегами и затягивая в непроглядные недра. И посреди этих вздымающихся ветвей вместо отцовского лица проступил лик разгневанного владыки чащобы – самого Лесовика, чьи очи полыхали безудержной яростью.
Дамир хотел закричать, но из пересохшего горла вырывался только сиплый хрип.
Следом за лесным кошмаром его вдруг окутала мягкая, вкрадчивая прохлада, перенося сознание на следующий виток повторяющегося бесконечного сна. До слуха доносился ласковый, едва различимый шепот, пытавшийся пробиться сквозь ярость лесного безумия. Нежные пальцы касались воспаленной кожи на висках, унимая нестерпимый жар, стирая холодную испарину.
Сквозь зыбкую пелену Дамир силился разглядеть лицо той, чьи медные пряди скользили по его щекам и груди, оставляя едва уловимый аромат дикой мяты и разогретой хвои. Память упрямо подбрасывала образ родных зеленых глаз, заставляя Дамира судорожно глотать рвущийся из груди воздух и ловить ускользающее прикосновение.
– Мира… – беззвучно шевелились сухие губы. – Ты здесь? Не уходи…
Но стоило девушке наклониться ниже, как надежда обращалась в первобытный ужас. На бледном вытянутом лице тускло мерцали угольно-черные глаза с белесыми зрачками. Тонкие серые губы приоткрывали острые клыки, а длинные пальцы заканчивались темными вытянутыми когтями.
Стриг. Дамир узнал это существо без труда. В детстве, когда отец уводил его за собой на охоту, ему уже доводилось встречать подобных созданий. Они бесшумно проскальзывали в глубоких тенях между соснами, мелькая бледными пятнами среди хвойного лапника. Стриги никогда не приближались к Белозару и его сыну, обходили стороной, но Дамир помнил их пристальные немигающие взоры, следившие за ними из-за поваленных буреломом стволов.
И вот теперь одно из этих порождений лесной чащобы нависало прямо над ним. Жестокий обман чужеродного присутствия, подменивший собой тепло любимых девичьих рук, отозвался в груди острой, невыносимой болью. Горькое понимание, что Миры нет рядом, сдавило грудь железным обручем, заставляя задыхаться и падать в новый круг лихорадочного беспамятства.
Дамир помнил гнев и бессильную ярость, когда Ингрид увела Миру в Вечевую Кущу, а удерживавшие его древесные путы начали стягиваться все сильнее, до крови впиваясь в кожу, дробя суставы и пуская теплую кровь по предплечьям. Яромир и Рада отчаянно пытались помочь ему освободиться, исступленно рубили проклятые змеиные кольца, ломая ногти и пытаясь распутать узлы. Но корни разрастались только быстрее, с сухим щелканьем вытягивали новые усы и грубо отбрасывали защитников прочь.
А потом мир снаружи содрогнулся. За стенами избы раздался оглушительный грохот и истошные крики Двуликих. Яромир, не мешкая, схватил топор и вместе с Радой бросился наружу, в самое пекло боя.
Дамир остался один в опустевшей горнице, заполнявшейся фиолетовым дымом. Животный страх за Миру, заглушивший боль в вывернутых суставах, заставил его выгнуться дугой, извернуться и дотянуться кончиками пальцев до отцовского клинка на поясе. Влажные окровавленные пальцы соскальзывали с рукояти, плечо сводило мучительной судорогой, но он все же сумел перехватить оружие и наотмашь ударить по живым оковам.
Стоило лезвию соприкоснуться с путами Двуликой, как удерживавшие его на весу корни зашипели, обуглились и бессильно расползлись. Дамир всей тяжестью рухнул на пол. В тот же миг доски под ним с громким скрежетом проломились, и парень полетел вниз, в кромешную сырую тьму. Последнее, что он запомнил и успел почувствовать, – как чьи-то сильные, когтистые руки подхватили его из темноты и потащили прочь от рушившейся избы…
А затем пришла глухая, беспросветная тишина.
Пыльный, едкий жар погибающей долины сменился могильной прохладой влажной земли, запахом векового мха и гниющего торфа. Больше не было ни криков, ни грохота – только глубоко под землей мерно, размеренно пульсировала древняя сила, точно само сердце леса билось в такт его затихающему пульсу.
Бесконечная звенящая пустота длилась целую вечность, став своеобразной границей, бережно отсекающей кошмары прошлого от реальности. Дамир возвращался к яви мучительно долго, точно его сознание пробивалось вверх сквозь толщу застывающей смолы. Он восходил из беспамятства по крупицам, преодолевая сопротивление израненного тела.
Первыми вернулись звуки – шуршание сухого камыша и далекий плеск воды. Чуть позже проступила боль: каждое сочленение, каждый сустав ныли от тупой ломоты.
Когда веки наконец приоткрылись, серый полумрак не принес облегчения – перед глазами долго плыла мутная взвесь, прежде чем очертания окружающего пространства обрели четкость.
В легкие хлынул сырой, промозглый воздух, пропитанный испарениями торфа и болотного газа. Дамир лежал на жестком настиле из сухих стеблей камыша и шкур лесных зверей. Над головой высился купол полутемного шалаша, искусно сплетенного из гибких ивовых ветвей, скрепленных подсохшей глиной. Через узкие щели в дверном проеме пробивался блеклый зеленоватый свет.
Превозмогая слабость, Дамир приподнялся на локтях и заглянул в темнеющий зазор между прутьями. Снаружи простиралась зловещая, заросшая вереском трясина. Поверхность стоячей воды затянула радужная маслянистая пленка, над которой то и дело вздувались и с тихим шлепком лопались крупные пузыри ядовитого газа.
Из мутных глубин на Дамира уставились десятки светящихся глаз.
Первыми из-под плотной ряски бесшумно вынырнули бледные, заостренные лица мавок – изящных речных дев с длинными мокрыми волосами и оскаленными игловидными зубами.
Следом показались болотники – грузные, бесформенные твари, вылепленные из черного ила и слежавшегося торфа. На их плоских безносых мордах зияли широкие щели ноздрей, жадно ловившие воздух, а вместо пальцев тянулись узловатые, покрытые синеватой плесенью корни. Сквозь трещины в кожистой броне сочилась зловонная слизь, а на плечах паразитировали ядовитые грибы и пучки жухлой осоки.
Вся эта голодная нечисть жадно принюхивалась, улавливая запах живой плоти. Однако приближаться к островку с шалашом они не решались.
На главном рубеже суши, посреди чахлых берез, бесшумно перемещались громадные тени волколаков. Звери несли стражу, глухо рыча на каждую тварь, посмевшую выставить морду из зловонной жижи.
Циновка у входа зашуршала. В шалаш скользнула высокая, гибкая фигура.
Перед ним предстала та самая девушка из его кошмарных повторяющихся по кругу видений. В руках она несла глиняную чашу с дымящимся отваром, от которого тянуло хвоей и горькими кореньями. На ней красовались одежды из грубо выделанной кожи и темной шерсти, перехваченные тонкими кожаными ремешками. Лицо незнакомки, лишенное румянца, напоминало серый речной камень, а копна растрепанных медно-рыжих волос падала на узкие плечи.
Она посмотрела на Дамира своими жуткими глазами, и ее клыки слегка обнажились в подобии улыбки.
– Очнулся, – голос лесного стрига прозвучал как шорох сухой осоки на ветру. – Хозяин Леса беспокоился, что ты никогда не проснешься.
– Где я? – Дамир попытался сесть, но тело отозвалось такой резкой болью, что он глухо застонал, падая обратно на шкуры. Запястья, иссеченные глубокими рваными рубцами от древесных пут, горели неостывающим огнем. Раны покрывали примочки из холодного влажного мха.
– Ты в самом сердце Черного Леса, – девушка поставила чашу на земляной пол и опустилась рядом на колени. – Меня зовут Гела. Я утащила тебя из рушащейся долины Двуликих через подземные лазы.
– Лазы? – Дамир шумно дышал, ощущая, как холодный пот застилает глаза.
– Корни вековых деревьев уходят глубоко под землю, – Гела протянула руку, ее пальцы с длинными когтями коснулись его лба, принося странное облегчение. – Двуликие возводят свои долины на поверхности, их магия слепа ко всему, что находится глубже. Дети Леса сотни лет использовали эти тайные тропы прямо под ногами иномирных захватчиков.
– Мира… – Дамир перехватил ее холодное запястье, игнорируя вспышку боли в собственных мышцах. Сила в его пальцах едва теплилась, но упрямство заставляло бороться. – Где Мирослава? Тиходолье… мне нужно вернуться туда. Она в опасности!
Гела покачала головой, и в ее белесых зрачках отразилась холодная жалость.
– Тиходолья больше нет, смертный. Хозяин Леса стер его с лица земли две седмицы назад. Двуликие нарушили древний уговор, когда привели в священные пределы ту, в чьих венах течет кровь Аскаров. Лес жестоко карает за предательство.
Дамир замер. Слова Гелы легли на грудь тяжелым камнем.
– Две… седмицы? – переспросил он, отказываясь верить. – Это ложь. Я только вчера…
– Твой разум спал, пока восстанавливалась плоть, – жестко ответила Гела, аккуратно, но непреклонно прижимая его плечи к ложу. Ее сила превосходила человеческую в несколько раз. – Ты потратил весь свой жизненный запас, чтобы разорвать оковы Двуликих. Твой гнев и яростное сопротивление дали клинку силу уничтожить сдерживающую магию, но цена оказалась непомерно высока. Если бы не забота Детей Леса и мои отвары, ты бы давно сгинул в тех лазах.
Дамир нахмурился. В его лихорадочно скачущих мыслях никак не укладывалось услышанное. Он не мог проспать так долго…
– Если твой хозяин не пощадил целую долину, почему ты вытащила меня? – хрипло спросил он, вглядываясь в жуткие зрачки стрига. – Для вас я такой же чужак, как и Двуликие. Обычный человек. Зачем лесному владыке заботиться обо мне?
Гела медленно опустила руки, и ее тонкие губы дрогнули в подобии усмешки:
– Хозяин Леса видит глубже, чем тебе кажется, смертный. Когда ты ударил по корням Ингрид, сталь в твоей руке запела... Ее услышали даже самые древние духи чащобы. Лесовик приказал найти тебя и вытащить из подземного лаза, чего бы это ни стоило. Ты должен дышать – такова его воля. И ты будешь жить, пока он не потребует тебя к себе.
Дамир молча переваривал ее слова, чувствуя, как от дикой смеси неверия и подступающей паники кружится голова. Древние духи, воля Лесовика, поющие клинки... Все прозвучавшее казалось чужой, безумной фантазией. Но сквозь этот плотный морок пробивалась лишь одна отчетливая, разрывавшая сердце мысль.
– Где Мира? – яростно повторил Дамир, до хруста сжимая кулаки.
– Ее унес железный дракон Рунвера, – неохотно ответила Гела, убирая со лба парня взмокшую прядь. – Если Дева все еще жива, ее держат в замке князя Вейрона.
Дамир рванулся вперед, не обращая внимания на треск в поврежденных ребрах.
– Пусти! Мне нужно идти! Я найду дорогу…
– Ты не сделаешь и трех шагов, глупец! – Гела легко удержала парня, ее когти прошлись по его шее, оставляя мелкие царапины. – За пределами трясины тебя ждет только смерть. Без магии Завеса растворит твои легкие за час.
– Но я ведь еще дышу, – сквозь зубы процедил он.
– Ты дышишь лишь потому, что связан кровными узами с Хозяином Леса, – тихо произнесла Гела. – Частица поглощенной сути Белозара оберегает тебя, не давая ядовитому воздуху выжечь твое нутро.
Дамир замер, его взгляд заметался по сырым стенам шалаша. В груди нарастало глухое сопротивление.
– Мой отец был человеком! – Его голос сорвался на хрип. – Обычным, смертным охотником. У него под вечер ныла сломанная когда-то ключица, он матерился и пил горький травяной чай у очага, глядя на огонь уставшими глазами. Он старел! Я видел его морщины. Как человек вообще может превратиться в бога чащобы? Это безумие. Богов не делают из плоти и костей.
Гела протяжно вздохнула, ее пальцы скользнули по камышовой подстилке, зарываясь в сухие стебли. В бездонных темных глазах отразился отсвет далеких, трагических лет.
– Смертные привыкли думать, будто боги – это сияющие исполины, рожденные из звездного света, – голос стрига зазвучал тише. – Но истинные духи этого мира проще и страшнее. Лесовик – древний гнев самой земли, ее память и боль. Он не имеет лица, у него нет разума в человеческом понимании. Он просто... есть. И он угасал веками. Слабел с каждым новым городом, который Аскары возводили на костях лесов, с каждым железным шипом, вбитым в живую плоть деревьев.
Она сделала паузу, прислушиваясь к доносившемуся сквозь туман глухому вою волколаков, а затем продолжила:
– Когда старый дух окончательно обессилел, он начал сходить с ума. Угасающий бог – это катастрофа. Лишившись разума, он превратился бы в слепую, пожирающую все на своем пути скверну. Духу требовался якорь. Несгибаемая, чистая человеческая воля, способная удержать распадающийся разум природы. Смертный стержень, который сможет направить эту колоссальную ярость в нужное русло.
– И он выбрал моего отца? – Дамир ощутил, как к горлу подкатил холодный ком. В памяти всплыл тот роковой день, когда Белозар ушел в лес и больше не вернулся. Тогда Дамир три дня плутал по буреломам, сбивая ноги в кровь, надеясь найти след… – Силой забрал его?
– Нет, – покачала головой стриг. – Дух не может взять волю силой – тогда она сломается и потеряет свою твердость. Белозар принял в себя Пульсирующее Сердце Леса сам. Таков был его выбор, Дамир. Смертная плоть твоего отца умерла, кости проросли корнями, но его разум, упрямство, любовь к тебе и ярость стали новым сознанием Лесовика. Твой отец принес себя в жертву, чтобы спасти этот лес. И чтобы спасти тебя, глупый мальчишка. Твоя жизнь – это его последнее человеческое желание, которое древняя магия обязана исполнять.
Дамир молчал. Слова Гелы падали на его израненную душу свинцовыми каплями. Отец не заплутал в чаще и не погиб от клыков и когтей лесных тварей... Он знал, на что шел и ради чего… и это было его осознанное решение.
– И что теперь? – Голос Дамира прозвучал глухо, лишенный прежней ярости, раздавленный открывшейся правдой. – Ждать здесь, пока он явится за мной?
– Ждать, когда он соберет лесную рать, – торжественно ответила Гела. – Скоро Черный Лес придет в движение. Мы сотрем с лица земли все Долины Двуликих, а затем обрушим всю нашу ярость на троны Аскаров. Ты – плоть и кровь Белозара, Дамир. Твое место рядом с ним в этой войне.
Парень упрямо тряхнул головой. Горечь открывшейся правды уступала место злой решимости, вспыхнувшей с новой силой.
– Мое место рядом с Мирой, – твердо произнес он, глядя стригу прямо в глаза. – Я не могу бездействовать, пока она в плену у рунверского князя.
– Великие силы умеют принимать простые обличья, чтобы сберечь то, что должно быть скрыто, – тихо ответила Гела, проигнорировав его слова. – Твой клинок – доказательство воли Богов Земли. Но сейчас ты слишком слаб, чтобы бороться за свою Миру. Пей отвар и восстанавливайся, а потом мы поговорим.
Дамир отвернулся к стене. Бессильный гнев выжигал его изнутри. Мира томится в Рунвере, а он валяется на гнилой соломе, выхаживаемый лесной тварью. Каждое мгновение промедления, проведенное в праздной немощи, казалось ему трусливым, омерзительным предательством по отношению к Мире и самому себе. Он обещал оберегать ее и быть рядом, какие бы силы ни разделяли их, и никогда… никогда не предаст данной клятвы.
«Я найду тебя, – беззвучно шептал он, до крови прикусывая губу, чтобы заглушить рвущийся наружу гнев. – Пусть даже мне придется пешком пройти через всю Завесу и вырвать собственное сердце».
Он крепко сжал пальцы, пытаясь подчинить себе непокорную плоть. Но смертное тело отозвалось новой вспышкой изнуряющей боли, напоминая, насколько ничтожны его силы против воли великих владык.
Внезапно вязкая тишина, стоявшая над топями, лопнула.
Протяжный вой волколаков, доносившийся с дальних каменистых берегов трясины, оборвался на самой высокой ноте – дико, неестественно, словно голодным хищникам перетянули глотки стальными удавками. В тот же миг сквозь болотную хмарь долетел короткий, захлебывающийся звериный визг, мгновенно сменившийся тошнотворным хрустом ломаемых костей.
Зеленовато-сизый туман над смердящими топями уплотнился. Земля под ивовым шалашом завибрировала, заставив глиняные стыки ветвей осыпаться сухой пылью. Радужная пленка на воде пошла ровными кругами, точно от падения невидимых тяжелых капель. Мавки и болотники, только что кружившие вокруг островка, разом нырнули в самую глубь трясины, спасаясь от невидимой, наползающей со всех сторон смертоносной угрозы.
Гела стремительно вскочила, ее ноздри нервно раздулись, улавливая новые запахи. Густые медные пряди глухо зашуршали, когда она резко приподняла голову.
– Двуликие… – прорычала она, обнажая острые клыки.
Дамир дернулся, глуша вспыхнувшую резь в груди и заставляя онемевшие мышцы подчиниться. Ловкие пальцы, повинуясь выработанному годами охотничьему рефлексу, метнулись к поясу. Старая деревянная рукоять ножа легла в ладонь.
Гела воинственно зашипела, пригнулась и в один бесшумный прыжок выскочила из шалаша.
Снаружи развернулся невообразимый хаос.
Первым пришел сверлящий череп звук. У Дамира заложило уши, из ноздрей потекла кровь. Их атаковала целая свора скрытых в чаще звукорезов. Невидимые в фиолетовой мгле, безглазые бестии Двуликих терзали пространство оглушительными звуковыми ударами. Камыши вокруг островка с треском лопались, а мутная вода вскипала грязными гейзерами.
На дальних берегах трясины шла отчаянная бойня. Там черными тенями метались громадные волколаки, принимая на себя беспощадный натиск наступающей вражеской рати. Сквозь стену тумана лавиной надвигались жуткие, массивные ходари с раскрытыми пастями на месте голов.
Приближаясь к огрызающимся зверям, двуликие твари искажались, переламывая свои тела и в точности копируя движения волколаков. А в следующий миг их пасти распахивались еще шире, а из бездонного нутра вырывался вихрь, который с воем всасывал в себя болотную жижу и жизненную силу лесных противников.
Рядом с ходарями вздымались рыхлые, дымящиеся фигуры пепельников. Стоило клыкам волколака разорвать их серую плоть, как пепельники с сухим шелестом рассыпались на мириады тлеющих хлопьев и тут же слеплялись вновь. Стремительно разрастаясь, они оборачивались огромными великанами, неистово крушили деревья и топтали землю тяжелыми горячими ступнями.
Заслон волколаков на суше был окончательно смят. Вода вокруг островка забурлила, и на сухой настил у шалаша начали запрыгивать остроглавы – гибкие хищники с длинными черепами, напоминающими боевые копья. Они передвигались стремительными рваными скачками, а следом за ними прорывались пепельники и ходари, стряхивая с себя зловонную грязь и смыкая плотное кольцо вокруг хлипкого убежища.
