Охранник начал читать:
— Кулёмин.
— Я…
— Зайцев.
— Здесь..
— Надо отвечать «я»! Харченко!
— Я…
Наконец дошёл до нас.
— Иванов.
Я посмотрел на Петровича.
— Иванов, — повторил охранник и поднял глаза.
Я легонько ткнул стоявшего рядом Шершня.
— А… я, гражданин начальник, — очнулся он. — Не проснулся ещё, извиняй.
Автоматчик не ответил.
— Ветров, — сказал он.
— Я…
Дверь открылась, зашёл Дойч. Войдя внутрь, он поднял очки-капельки на лоб и постоял, рассматривая нас.
— Короче, — сказал мастер, — что-то там перемудрили, и двух человек нам по ошибке выделили. Но я разъяснения сделал, поговорил с начальником. В общем, одного оставляют, а одного отправляют с обозом. То есть сегодня вы все будете здесь, а завтра один из вас уедет.
— А кто уедет-то? — настороженно спросил Вольт.
— Скажут, когда надо будет, — одёрнул его белобрысый. — Хочешь ты поехать?
— Я хочу, — сказал я.
— Нет, Кусок, — помотал головой Данилыч. — Ты здесь останешься, это уже решено.
Дойч пристально посмотрел на него, потом на меня.
— А чё это ты засобирался? — спросил он, подойдя ближе.
Он вытащил из кармана зелёную упаковочку жевательной резинки, не торопясь достал блестящий серебристый пластик, развернул и засунул бледную полоску себе в рот. Разжевал, улыбнулся и кивнул, обдавая меня свежей мятой.
— Чё это ты на центральный узел засобирался, спрашиваю?
— А почему нет? — пожал я плечами.
— Причина!
— Там гараж тоже есть, как я понимаю. Нормальные спецы везде нужны.
— А ты что, крутой спец, что ли?
— Крутой или нет, не знаю, но в машинах разбираюсь. А там, говорят, движ, всё как в городе, женский пол, бары, жизнь нормальная.
— Как ты сказал? — удивлённо поднял он брови. — Нормальная жизнь? Бары?
Он посмотрел на Данилыча, ожидая поддержки, и заржал.
— Ну, ты и тупой! — воскликнул он. — Ага, там прямо мёд. Все уже с ложками сидят, одного тебя ждут. Там таких борзых, как ты, на раз-два ломают. И спецов там хоть жопой ешь, ты понял? Скажи спасибо, что мастак за тебя похлопотал, баран. А там ты нахер никому не нужен. Жаль, Данилычу ты понадобился, а то я б тебя отправил в светлую жизнь. Устроили бы тебе там чистый мёд.
Он кивнул на Петровича и оскалился.
— Вот этот в центр поедет, — усмехнулся он и ткнул Шершню пальцем в грудь.
Сильно ткнул, так что тот аж зубы сжал от злости.
— Чё ты рожу воротишь? Вопросы?
Шершень не ответил.
— Работайте! А ты, урка, за мной иди.
Он повернулся и сделал пару шагов, а Шершень не шевельнулся. Только кулаки сжал и зубы. Я напрягся.
— Не понял… — удивлённо повернулся Дойч. — Это чё, синий, неподчинение?
Шершень смотрел исподлобья, готовый кинуться и впиться белобрысому в глотку. Тот прочёл эту звериную ненависть и побледнел. Выпрямился. Второй охранник сжал рукоять автомата, а Дойч снял с пояса электрошокер.
— Нарвался ты, падла блатная, — усмехнулся он и поиграл шокером. — Кабзда тебе, тварь…
Глава 3. Саботаж
Шокер ещё не был применён, а в воздухе уже начало искрить. Обстановка наэлектризовалась моментально и куда там режиссёру Серджио Леоне с его пронзительными взглядами и крупными планами до реальной жизни. Здесь перекрещенные взгляды искрили буквально и вполне явственно.
Лицо Шершня изменилось, стало решительным и мрачным, в чертах явно проявилась смерть. Вернее, безусловная и непоколебимая готовность эту самую смерть принять. Физиономия Дойча, в отличие от Шершня, изображала гнев, презрение, ярость и высокомерие. Истинный ариец, что ещё добавить.
Охранник с автоматом даже рот приоткрыл от такого поворота. В его взгляде можно было прочесть недоумение, азарт и жадное желание скандала. Но скандал, так быстро набравший обороты, не соответствовал интересам Данилыча. Поэтому он шагнул вперёд, недовольно оттолкнув от себя Петровича.
— Альберт, — твёрдо произнёс он. — Альберт Карлович, я всё понимаю, но вы же слышали, сколько мне задач шеф поставил. У меня не только каждая единица на учёте, мне, по факту, ещё бы двух-трёх слесарей. Минимум. Если завалю задание, шеф спросит, как так вышло. И крепко спросит, сами понимаете.
Дойч посмотрел на Данилыча, как на вошь, как на недочеловека, и мне захотелось вломить ему так, чтобы услышать хруст квадратной челюсти. Он снял электрошокер с пояса и несколько раз качнул на ладони, будто взвешивал. А потом нажал на кнопку, и электричество стало зримым, осязаемым и даже было подтверждено озоново-металлическим запахом.
Альберт перевёл тяжёлый взгляд на Шершня, не прекращая жевать свой «Риглис Спермит».
— Ладно, — недобро ухмыльнулся он. — Но это не помилование. Это отсрочка, урка. Я передумал, в центр ты не поедешь. Это было бы слишком легко для тебя. Ты останешься здесь, и когда я вернусь, а вернусь я очень скоро, тебе придётся пожалеть о том, что ты не стал зомбаком.
— А кто тогда поедет? — прошептал Вольт.
— Кто сказал?! — гневно рявкнул Дойч и процарапал взглядом всех техников.
Вольт выпучил глаза и сжал зубы.
— Мастер вам сообщит, — ухмыльнулся Карл и, повернувшись, вразвалочку двинул к выходу.
— Сска… — процедил Данилыч. — Харченко!
— А чё сразу Харченко?! — воскликнул худой и желчный мужик.
— За старшего в столовую. Двадцать минут вам на всё и бегом за работу! Мухой, я сказал.
ХХХ
Столовая оказалась небольшой, похожей на школьную. Оборудование было новым, вероятно раньше, в мирное время, по назначению его не использовали, еду не готовили. А вот сейчас время пришло.
Грозная усатая повариха, похожая на старого толстого монгола, немного развеяла мрачное настроение Шершня.
— Твоя? — хмуро ощерившись, спросил он у Вольта, чем вызвал оживление в рядах слесарей и смешки.
— Николай Петрович, — прошептал тот, наклонившись поближе. — Я б на твоём месте не прикалывался, а подумал, как ноги делать. Дойч кент отшибленный на всю голову. Когда вернётся, он с тебя за сегодняшнее с живого шкуру спустит. Поверь. Не ты первый. Он всегда «любимчиков» в ноль ушатывает. Двоих на моей памяти унасекомил. Как обоз уйдёт, тебе сразу валить надо. А перед отправкой обоза затихарись, на глаза ему не попадайся, а то в карцер запрёт до своего возвращения.
Шершень глянул на Вольта и качнул головой.
— Потом побазарим, — сказал он и отвернулся.
Мы взяли коричневые пластиковые подносы и подошли к стойке. Выбор был не слишком большим. Овсяная каша, омлет, хлеб, две печенюшки и стакан жидкого кофе.
— В обед тушёнка бывает, — объяснил Вольт.
— Красавица, — подмигнул Шершень поварихе, — не жалей омлету, подогрей новичков, одари лаской.
Все затихли, и она замерла, набычилась, уставилась на Петровича исподлобья, а потом, не говоря ни слова, плюхнула ему в тарелку ещё ложку бледно-жёлтой болтанки. И тут же повернулась к следующему едоку.
— Ничё ты фартовый, — заржал Вольт, когда мы уселись за стол. — Добавку отхватил. Ну всё, теперь если выживешь, повариха твоя будет.
Шершень не ответил. Он принялся за еду. Ел он медленно, с достоинством. Я тоже старался не проглотить всё в один момент. Есть действительно хотелось. Омлет был порошковым, а каша недосоленной и сваренной на воде. Но с голодухи всё это залетало на ура. Печенье Шершень завернул в салфетку и убрал в карман.
Весь завтрак продолжался не более пятнадцати минут. Когда мы выходили из столовой, в зал вошёл мужик лет сорока, коротко подстриженный и в очках с толстыми стёклами, из-за чего глаза казались маленькими, как у крота. На нём были джинсы и клетчатая рубашка.
— Здравствуйте, здравствуйте, Игорь Андреевич, — закивали головами слесаря, но он даже не взглянул в нашу сторону.
— Кто такой? — спросил я у Вольта.
— Радист наш, Игорёк, — охотно объяснил он, когда мы вышли из здания. — Важная шишка, начальник радиоузла. Через него связь с центральным узлом идёт и с машинами. Но с машинами километров на тридцать только. Ну и ночной фон, подъём, объявления, местные переговоры по рациям — всё это он обеспечивает. Большой человек. Он тут на особом положении, сам себе начальник, почти что.
— Так, и что это мы еле ползём?! — долетел от гаража окрик Данилыча. — Шевелите поршнями, пока я вам их не вырвал нахрен! Бегом, я сказал!
Мы зашли в мастерскую.
— Жрать любите? — прищурился шеф, выстроив нас перед собой. — Но жратву ещё заслужить надо. Давайте. Кто сегодня хуже всех будет вкалывать, поедет на центральный. И походу это будет Сало. Да, Сало?
Крепкий дядька с пузом и неприятной рожей ничего не ответил. Глянул на нас с Шершнем волком и отвернулся.
— Сегодня у нас два «камаза» и три крузака. Кусок с Чётким сразу идут на зелёный «камаз». Первым делом проверить гену и шоколадку. Ещё поросёнка посмотреть, ясно? А… и погремушки. Ты когда загонял вчера ничего не почувствовал?
— Ну… так, есть маленько, — поколебался Шершень.
— Проверите, короче. Ну и дальше по списку.
Данилыч огласил весь перечень задач, доверив мне контроль электрики на всех тачках.
— Запомните, дармоеды, если в дороге с тачкой что случится, отвечать придётся каждому лично. Персонально! И отвечать вы будете жёстко. Дойч с вас шкуру спустит в прямом смысле. Всё ясно? Давайте тогда, херли глазами лупаете! За работу! Вперёд!
Выслушав распоряжения, все разбрелись по местам. Нам с Шершнем выдали спецодежду — довольно крепкие комбезы. Мы переоделись, и дело пошло. Работали сосредоточенно, не отвлекаясь на разговоры и хохмочки. Закончив с зелёным «камазом», мы направились к белому «крузаку». Оттуда как раз двигал Сало. Мы менялись машинами по плану Данилыча.
Сало, проходя мимо, как бы невзначай, саданул плечом Шершня.
— Э, брателло! — воскликнул тот.
— Чё, в шары долбишься? — просипел Сало и сплюнул на пол. — Смотри, куда прёшь.
Шершень сжал кулаки, но я хлопнул его по спине.
— Спокойно, Петрович, нам неприятности ни к чему сегодня…
— Эй, Чёткий, проблемы? — послышался окрик мастака.
— Иди к белой тачке, — сказал я тихонько, а сам подошёл к начальнику.
— Чё тебе? — нахмурился тот. — Всё выполнил уже?
— Сергей Данилович, — негромко проговорил я, подойдя к нему поближе. — Сало расстроился, кажется, что вы его хотите в центр отправить.
— Тебе что за дело? — недовольно воскликнул мастак.
— Как бы он не запорол чего, чтобы на нас с Ивановым, то есть с Чётким, тень навести.
— А? — не понял мастер.
— Тень на плетень, — повторил я. — Как бы подставу не замутил. Прилетит-то вам, в случае чего, как я понимаю.
Данилыч прищурился и внимательно посмотрел мне в глаза.
