Страница 5 из 9
Вышел их смотреть. Следы были ночные, и что хуже всего, это был «охотничий» след. То есть даргов было двое, и второй шёл чётко по следу первого. Хитрые твари это умеют. Тут и сомневаться не нужно, у этих двух при себе есть винтовка. Одно дело стая с выводком, с самками и детёнышами, и совсем другое – вот такая парочка. Боевая. Дарги пошли на восток, к реке… Как раз туда, куда собрался двигаться Андрей Николаевич, но теперь его направление, естественно, менялось; он вернулся в кабину, закурил и сказал водителю:
- На север держи. И прибавь…
- Угу… - отвечал ему Аяз и, естественно, поехал быстрее, он понимал, что лучше им поторопиться и убраться отсюда.
А шершней становилось всё больше. Чем ближе они подъезжали к реке, тем сильнее, как казалось Горохову, у них менялась расцветка, от ярко-жёлтой к оранжевой. То и дело они прилетали и бились в стекло кабины. А бывший оперуполномоченный, стараясь не думать о нарастающей боли в руке, внимательно глядел на пустыню через запылённые стёкла кабины. Нет ли следов даргов.
А ещё старался определить, к какому месту реки они выйдут. И всё было бы ничего, но через обезболивающее средство его начинала донимать боль в глазах. Может, оттого, что не спал давно. В общем, он старался не обращать на это внимания. Горохов вспоминал карту. И был удовлетворён: ему казалось, что шли они в нужном направлении. Слава Богу, больше следов дикарей он не видел. Следы дроф в изобилии, следы сколопендр, и даже характерный след небольшого варана. Но это всё для них было не опасно. Вот только рука… То, что от неё осталось, не давало ему расслабиться и ехать спокойно. А обезболивающее он пить не хотел. Во-первых, его осталось немного, а во-вторых, оно, как ему казалось, перебивало стимулятор, а ему сейчас ну никак нельзя было терять концентрацию.
Оглы уже устал и однажды робко, без особой надежды, попросил сделать привал, дать ему поспать, но Андрей Николаевич сразу нашёл, что ему сказать:
- Скорее всего дарги из того племени, чьи следы мы видели, уже нашли отпечатки нашего протектора; готов поспорить, они обязательно решат посмотреть, кто это катается по их охотничьему ареалу… Хочешь дать им возможность нагнать нас? – Аяз смотрит на него и молчит, и чтобы усилить эффект, Горохов добавляет: – Они, конечно, животные, но не совсем безмозглые; имей в виду, если они нас нагонят, в первую очередь будут стрелять в водительское стекло.
И тут проводник ничего ему не сказал, а насупился ещё больше, вцепился в руль крепче и продолжал глядеть на дорогу.
Глава 6
Уже к девяти часам утра они увидали впереди бетонные коробки над барханами. Ломаные зубья стен, пустые окна в три этажа… Он не был уверен в этом до конца, но, возможно, это были развалины Ильинского. А если так, то это уже был берег реки… Но возвышенности – излюбленные места даргов. Твари вечно забирались повыше, чтобы контролировать округу.
- Бери в степь, - сразу говорит Андрей Николаевич, - на запад, это всё лучше объехать.
Объехать, и причём по большой дуге, так как из тех окон дикари запросто могут начать стрелять.
А пока они объезжали руины древних, он занялся своим здоровьем: выпил таблетку от грибка и сделал себе ещё одну инъекцию антибиотика. А потом достал из рюкзака рацию: тут, у реки, уже можно было найти людей. Ему пришлось отвлечься от дороги и положить револьвер рядом, чтобы хоть как-то справиться с рацией. Андрей Николаевич нашёл только радиомаяк Полазны. Больше никого в эфире не было. Он оставил рацию на приёме и снова стал смотреть по сторонам.
- К реке не пойдём – опасно, - размышляет он, оглядывая барханы. – Теперь держи ровно на север.
Оглы молча выполнил распоряжение.
И всё было бы ничего, если бы бывший оперуполномоченный не почувствовал себя хуже. Боль в руке… ну, это понятно, она не прекращалась, и кожа на лице снова горела, но помимо этого на него стало наваливаться общее недомогание… И главное, пришло оно больно быстро, в течение одного часа. Сначала показалось, что его начал пробивать пот, несмотря на исправный кондиционер, а ещё через некоторое время вместе с подступающей тошнотой начала появляться и слабость. Как бы он ни садился на диване, как ни вытягивал ноги – ему было неудобно. Горохову почему-то казалось, что кожа на его лице должна быть красной, а когда он, не выпуская револьвера, решил прикоснуться ко лбу, то сам удивился, насколько лоб и волосы были мокрыми. Впрочем, он мог бы потерпеть это состояние, если бы проводник не начал бросать на него взгляды. Оглы видел, не мог не видеть, что с ним что-то происходит. А когда в очередной раз Горохов зашёлся своим тяжёлым кашлем и уже отхаркивался, он случайно поднял глаза на проводника, а тот внимательно глядел как раз на него, а не на дорогу. Слишком внимательно…
И Андрею Николаевичу вспомнилась их потасовка из-за свечей. Горохов прекрасно помнил, насколько сильные у Аяза руки. В общем, слабость-не слабость, а нужно было держать себя в руках. Или принимать препараты… Но бывший оперуполномоченный считает, что он ещё в силах себя контролировать… И пока будет экономить и обезболивающее, и стимуляторы. Вообще-то путь у него неблизкий. Так что Горохов решает терпеть.
«После обеда выпью стимулятор».
А боль и недомогание… ну… придётся ехать с ними.
Он настроил рацию на ту волну, на которой обычно общаются капитаны лодок, что снуют по реке. Андрей Николаевич звук не включил, а мигающий индикатор на рации заметил не сразу, а когда заметил и взял рацию в руку, то успел перехватить лишь последние слова диалога, донёсшиеся из динамика.
«… двух дикарей… Как раз там, на возвышенности были».
«… ну тогда держусь правого берега, принято. Спасибо, Серёжа. Давай! Конец связи».
Капитаны лодок предупреждали друг друга о даргах на берегу. Горохов смотрит на Аяза, тот тоже всё слышал, но, кажется, ждёт от бывшего уполномоченного распоряжений, и тогда тот говорит ему:
- Уходим от берега, бери на северо-запад.
Проводник сразу сворачивает с прежнего направления и прибавляет газа. Он тоже понимает, что эти неспокойные районы нужно проехать быстрее. Там, километров через восемьдесят на север, ближе к Майкору (большой армейской заставе), будет поспокойнее. Но эти восемьдесят километров по карте на грунте выльются во все сто пятьдесят… То есть по барханам часов пять хода. Пять часов по землям даргов.
И Оглы всё это понимает; конечно, он устал не менее Андрея Николаевича, но страх сам по себе неплохой стимулятор. Проводник, чуть склонившись к рулю, внимательно смотрит вперёд, и Горохову кажется, что в ближайшее время тот не начнёт дурковать.
Пока. Вот только он не мог решить, сколько будет длиться это «пока». Всё дело было в том, что ему становилось ещё хуже. Ко всем прочим своим недомоганиям, которые и так ему досаждали в немалой степени, он вдруг стал чувствовать, что у него начинают болеть ещё и глаза. Сначала они начали слезиться, и Андрей Николаевич подумал, что это от недосыпа и яркого дневного солнца, от нестерпимо светлых барханов. Но он понимал, что на барханы ему трудно смотреть несмотря на то, что стёкла кабины были затонированы. Это был нехороший знак. Бывший оперуполномоченный снова лезет в аптечку, там должен быть маленький пластиковый тюбик с каплями для глаз. В каждой аптечке есть такой, хотя до сего дня Горохов никогда подобными каплями не пользовался. Они принесли облегчение. Но тревожности не убавили.
«Глаза… Что с ними? Могут ли они начать болеть из-за радиации, что я схватил в бункере?».
В общем, из всего букета его недомоганий это было, наверное, самым неприятным. Он снова бросает взгляд на проводника. Тот уже осунулся, лицо усталое, но он ведёт машину. И даже замечает следы ног вперёд Горохова:
- Дарги прошли. Вон следы…
- Останови, - сразу командует Андрей Николаевич и, надев очки, вылезает из машины.
Так и есть. По подножию длинного бархана прошла стая даргов, два молодых воина, самка, кажется, с детёнышем. Обычное дело, так разделяются большие стаи этих существ. Два молодых самца, достигших полового созревания, но не получивших от стаи самку, воруют оружие и одну женскую особь и уходят на новые территории. Эти прошли здесь часа два назад, шли на восток к реке.
«Там, конечно, больше саранчи, но там и шершней больше».
В общем, было ясно, что даргов в этих местах много. Он возвращается и говорит Аязу:
- Соберись и будь внимателен, до вечера останавливаться не будем… Нельзя.
Аяз ничего ему не ответил, включил передачу и поехал дальше. А Горохов стал думать о том, какой препарат ему принять – стимулятор или обезболивающее. За час езды дважды оживала рация, он слышал переговоры капитанов на реке. Это немного успокаивало его: хоть какие-то люди рядом. Аяз тоже слушал. А после, ещё через полчаса езды, Горохов почувствовал, что пора принимать стимулирующее вещество, потому что он стал… нет, не засыпать, а проваливаться в тяжёлое забытьё. Пару раз он каким-то чудом выдёргивал себя из него, возвращаясь в реальность и стараясь после этого себя как-то взбодрить… И, конечно же, Оглы всё это замечал. В общем, больше тянуть было нельзя, и он закидывает в рот синюю капсулу, запивая её водой.
Через пять минут бодрость к нему возвращается, и снова он прислушивается к разговорам, что доносятся из рации. Да, теперь Андрей Николаевич чувствовал себя поувереннее, но… глаза у него начали гореть и слезиться. Он снова закапал их. А потом откинул голову на диван и закрыл веки. Жжение не проходило. А ещё появился привкус железа во рту… Или привкус крови. Он думает, что это из-за грибка, и, зажав револьвер между колен, сплёвывает себе в ладонь. Некоторое время разглядывает свою слюну, но следов крови в ней не находит и вытирает руку о полу пыльника. Его слюна опасна для окружающих, для Оглы в данном случае; она может носить в себе споры грибка, обосновавшегося в бронхах Горохова, но Андрею Николаевичу на это плевать. А глаза продолжает жечь, и теперь ему кажется, что жжёт их изнутри, из черепа. Он в который уже раз закидывает голову и некоторое время едет так.
Бывший уполномоченный всегда полагался на свою внимательность. И не напрасно, она его никогда не подводила. Вот и теперь он, едва открыв глаза, сразу заметил: что-то изменилось в кабине грузовика. У него была тяжёлая голова и глаза горели, но ему потребовалась всего пара секунд, чтобы понять, что именно. Оглы был всё такой же, и кабина не изменилась, а вот свечной ключ из дверного кармана… не торчал.
Сам по себе это был небольшой кусок железа, двадцать сантиметров в длину. И не такой уж и тяжёлый. Но в сильной руке…
В общем, Горохову стало ясно, что Оглы не успокоился и что договориться с ним не получится; и что теперь ему лучше глаз не закрывать. Горохов ничего насчёт ключа Аязу не говорит, а просто едет дальше, всматриваясь через пыльное стекло двери в окружающие их барханы, в грунтовые проплешины с кактусами. А мотор машины чуть напрягается, началась возвышенность, и грузовик ползёт в горку. И, как пальцы из песка, один за другим стали возникать термитники. И он узнал это место. Да, он здесь бывал пару раз. Горохов сразу принимает решение:
- Бери на восток.
- К реке? – кажется, Аяз удивлён.
- Да.
- Зачем? – не понимает проводник. – Ты же говорил, нам на север.
- Мне нужно отдохнуть, - отвечает Андрей Николаевич. И добавляет: – Тебе, кстати, тоже.
- Днём будем отдыхать, сейчас, что ли? – всё ещё сомневается Оглы.
- Да, сейчас, я устал, мне нужно поесть и поспать.
- А дарги?
- Я бывал здесь… Берег –сплошные гнёзда шершней, тут не должно быть даргов, – обещает ему Горохов. Хотя сам он в этом не уверен, но шершней тут действительно всегда было в изобилии. Но и дарги могут присутствовать. Но теперь, если выбирать между небольшой вероятностью нарваться на дикарей или, едва закрыв глаза, получить опасный удар… Горохов выбирает даргов.
Они ещё некоторое время, примерно полчаса, поднимаются на возвышенность, а потом Андрей Николаевич говорит ему, указывая стволом револьвера:
- Вон камни, езжай к ним, там спуск к реке… Прямо вдоль гряды… Там удобно.
Да. Это место он помнил, именно так всё и было. И уже через некоторое время один за другим в лобовое стекло машины врезались два шершня. Судя по всему, когда-то это был рукав какой-то реки, впадавшей в Каму, а теперь он превращался в реку только в сезон дождей. В сухое же время это был вполне удобный каменистый спуск с сильными потоками воздуха, тянущими от воды, поэтому почти без песка и пыли. Тут и температура была на пару градусов ниже, чем на возвышенности или в барханах. Это бывший оперуполномоченный сразу отметил.
- Так и езжай, - говорит он проводнику, и тот ведёт машину вниз по руслу, как по туннелю. И вскоре они уже видят первые признаки воды – кусты акации примостились прямо на краю русла. И, конечно же, шершни… Они тут тоже есть. А ещё метров через сто пошли пучки рогоза – вода.
- Приехали, - говорит Андрей Николаевич. – Глуши.
Аяз глушит мотор и ставит грузовик на ручник. Аккумуляторы в машине отличные, кондиционер даже не заметил выключенного двигателя. Они сидят некоторое время и прислушиваются к тишине. Слышно, как пощёлкивает раскалённое железо в амортизаторах. Но долго так сидеть Горохов не может, у него болят глаза, и бывший оперуполномоченный говорит своему спутнику:
- Надо осмотреться.
- Что? – не понимает Оглы. Или скорее делает вид, что не понимает. Андрей Николаевич настаивает и произносит, чётко выговаривая слова:
- Вылезь из машины, заберись на верх, аккуратненько, и оглядись, нет ли следов даргов поблизости.
- Да какие тут дарги?! Тут осы повсюду… - продолжает упрямиться Оглы. Лицо у него лоснится от пота, глаза злые, проводнику явно не хочется выбираться в зной из прохладной кабины.
У Горохова болят глаза, болит обрубок руки, ему хреново, и этот дурак постоянными своими пререканиями просто выводит его из себя. И тогда бывший оперуполномоченный просто наводит на него ствол револьвера и говорит с подчёркнутым спокойствием:
- Во-первых, ты выйдешь и осмотришься… Причём сделаешь это аккуратно. А во-вторых, ты будешь спать в кузове, там есть инсектицид…
Спокойствие, холодные глаза и «зрачок» револьверного ствола делают своё дело. Аяз, бросив на своего неприятного спутника нехороший взгляд, тянет ручку на себя и открывает дверь.
А потом и выпрыгивает из кабины… Дверь он захлопнуть не успевает… так как бывший уполномоченный поднимает своё оружие…
Пахх…
Горохов быстро двигается по дивану, садится на водительское место и закрывает дверь кабины. Струя из кондиционера разгоняет пороховой дым, и он относительно спокойно вздыхает, кладёт револьвер рядом с собой и с удовольствием разминает уставшую руку. И только после этого откидывает голову и закрывает глаза. Ему нужно несколько минут, чтобы отдышаться, прокашляться и просто посидеть с закрытыми глазами.
Глава 7
Спокойствие. Некоторые счастливцы не понимают значимости этого ощущения. Не понимают, как может быть хорошо и спокойно от осознания того, что нет рядом с тобой никого, кто собирается тебя убивать. Теперь можно было выпить и капсулу с препаратом, что снимет или во всяком случае заметно притупит боль. Он так и делает. Но перед этим по привычке вытряхивает стреляную гильзу из барабана револьвера и на её место вставляет новый патрон. Снаряжение оружия всегда в первую очередь. Это тоже часть спокойствия. Пять минут после обезболивающего Андрей Николаевич сидит, прислушиваясь к своим ощущениям. Да, ему становится лучше. И как только он смог закапать в очередной раз глаза и проморгаться, сразу запустил руку себе во внутренний карман пыльника, расстегнул пуговицу и достал оттуда блок с пробирками…
Вещество. Первожизнь. Реликт. Там, возле резервуара, ему не дали его рассмотреть. Теперь же у Горохова есть для этого минутка. Вещества не было видно в пробирках, оно на удивление прозрачное, поэтому он и не смог сразу разглядеть его в бассейне; только по уровню, по верхней кромке можно было определить, что пробирки чем-то заполнены. Да, оно похоже на то, что у него уже было. И теперь Горохову эту удивительно ценную субстанцию нужно было доставить в то место… в то место, где его вылечат. «Подросток» с прозрачной кожей обещал ему новый «корпус»… И теперь вещество у него было… Куча драгоценного вещества. Вот только ему нужно было ещё как-то добраться до укрытия пророка. И сделать это так, чтобы не попасться на глаза своим бывшим коллегам из Трибунала и бандитам, нанятым его бывшим начальством. Впрочем, у него были мысли на этот счёт. Главное, ему нужно было не раскиснуть и не разболеться вконец. В общем, рассиживаться у него времени не было. И он прячет драгоценность обратно.
Безопасность. Это задача первоочередная. Он открывает дверь, выпрыгивает на жару и, не обращая внимания на труп проводника, идёт к кузову грузовика… И тут понимает, что путешествие будет нелёгким, так как даже в кузов залезть с одной рукой, и то оказывается непросто. Но в кузов ему попасть было необходимо, так как, едва открыв дверь кабины, Андрей Николаевич сразу услышал отдалённый звон… Низкие вибрации, доносимые ветром…
Шершни. Ему пришлось попотеть в темноте и духоте кузова, прежде чем он нашёл инсектицид. Потом, опять же не без труда, скрутил тугую крышку с флакона и облил себя всего, не экономя вещество. Плечи, фуражку, рукава, полы и даже ноги… От клещей и пауков этот инсектицид вроде тоже должен был защищать. Закрыв флакон, спрятал остатки в карман. И лишь после этого уже без опаски выпрыгнул из кузова.
Теперь труп. Он присел возле него и стал обыскивать. Андрей Николаевич знал, что проводник показал ему не все карманы. Задние карманы Аяз не выворачивал. Первое, что нашлось в глубоких карманах брюк Аяза – это свечной ключ. Ну, это было понятно. Дальше – рукава рубахи. Там в потайном кармане обнаружилась стальная монета. Была она величиной с медную пятирублёвку. На одной стороне был изображён самый мерзкий и опасный из всех обитателей степи – паук. На другой слова: «Лишь о будущем». Он уже был знаком с монетами сектантов, но паук на одной из сторон…
«Наверное, Оглы был каким-то важным типом. Особенным».
В общем, теперь у него было две монеты сектантов. Затем Горохов находит пластиковую коробочку с какими-то таблетками. Надписей нет. Таблетки в качественной оболочке, видно, что непростые. Он их не выбрасывает. И потом в задних карманах брюк находит две вещи, видно Аяз их умудрился спрятать при обыске, которые убеждают его в том, что его решение насчёт проводника было верным. Одна вещица – это маленькая ампула с плотной крышкой, величиной с мизинец, с коричневой маслянистой жидкостью. А вторая вещь – шило с плоским жалом в семь сантиметров. И то жало было непростое. В нем была проточена сквозная полость, как будто в него собирались вдевать нитку. Но Горохов уже видел такие шила раньше. И такие пробирочки тоже. Эта полость в жале шила была нужна не для нитки, а как раз для того вещества, что было в пробирке. Сначала жало обмакивали в жидкость, в парализующий яд, а потом достаточно было воткнуть его в человека, в мягкие ткани, чтобы через пять минут он даже и разговаривать уже не мог. Таким образом похищали людей… Ну, например, для того, чтобы передать их тем же сектантам краснолицего пророка. На переработку.
«Вот что имел в виду Оглы, когда говорил, что знает, что делать в том случае, если кто-то в последний момент отказывался идти в бункер. Сразу нанести удар шилом он побаивался, знал, что я успею выстрелить прежде, чем меня расслабит яд. Поэтому думал ударить ключом пару раз, как только я засну… Это для начала, а пока я приходил бы в себя после этого – воткнуть шило. Дальше мог просто выскочить из машины и подождать некоторое время… А потом отвез бы меня к бункеру с чертями, чтобы получить свою пробирку. Он же не знал, что я перебил их там неплохо… Хотя он обыскал бы меня и нашёл бы мои пробирки. Для этой твари шесть пробирок – шикарный улов. В общем, рабочий был у него план. Хорошо, что я пристрелил этого урода».
Он, не взглянув в лицо мертвеца, прячет шило и пробирку себе в карман. И тут же сначала слышит, а потом и видит, как к нему подлетает здоровенный шершень. Роскошный, оранжево-чёрный, блестящий. Насекомое явно привлечено запахом крови. Но не подлетает, зависло и висит в воздухе… Ему не нравится резкий запах инсектицида. И тогда Горохов не спеша, чтобы не разозлить насекомое, встаёт.
- Ладно – ухожу уже, жрите его…
Он возвращается в кабину и принимается за рации, проверяет их зарядку. Одна у него уже настроена на нужную волну, вторую он настраивает на неё же, но ещё включает опцию «ретранслятор» и, забрав рацию, снова выбирается из машины. Теперь ему нужно забраться на холм, в котором притаился его грузовик. И он не без труда вылезает наверх. Сразу оглядывается. Главное, конечно, дарги… Но нигде не видно их следов. Это надо сказать спасибо шершням. Как раз ещё одно насекомое подлетает к нему… познакомиться. Горохов старается не делать резких движений. Злить их не нужно. Пусть шершень «принюхается» и улетит. Так и происходит… А Андрей Николаевич идёт вверх по склону, заросшему отличным кактусом. Прекрасные побеги, крупные, тяжёлые от воды, синеватый отлив говорит об их спелости. Эти отличные плоды – верный признак того, что даргов тут не бывает. Это его немного успокаивает. С холма, на который он взобрался, отлично видно реку, до неё метров пятьдесят, не больше, она катит свои бурые воды на север и скрывается за изгибом русла. Берега, и пологий правый, и крутой левый, заросли проклятым рогозом… На том берегу снова тянется степь… Там она другая… Там больше камня… Больше термитников. И нет даргов… Ему нужно туда.
И он берёт рацию, ещё раз проверяет её и устанавливает на самом высоком месте, которое нашёл, примотав по возможности крепко к стволу одного из кактусов, чтобы её не скинуло в реку вечерним зарядом. Потом, ещё раз оглядев округу, спускается к машине.
Возле трупа Оглы уже порхает мотылёк-трупоед, и пара шершней ползает по разбитой пулей голове, собирает самое вкусное, ценное – питательные жидкости. Он проходит аккуратно, чтобы не разозлить их; теперь, когда пища рядом, насекомые становятся особенно опасны. Горохов подходит к кабине со стороны пассажира и влезает внутрь через дверь. В кабине ему становится легче. Несмотря на медикаменты, всё-таки он болен и ослаблен. И только что Андрей Николаевич в этом убедился, когда взбирался на возвышенность.
Отдышавшись и вытерев пот с лица, он первым делом проверяет рацию. Теперь, когда на вершине холма у него есть вторая рация-ретранслятор, он в состоянии слышать переговоры капитанов в радиусе десяти-двенадцати километров. Но пока в эфире никого. Тогда бывший оперуполномоченный сам выходит в эфир. Несколько раз запрашивает, в надежде, что хоть кто-то ему ответит, но рация молчит. На реке и в степи никого нет. Тихо. И тогда Горохов решает пообедать.
***
Первые три лодки, проходившие мимо, отказались взять его на борт. Капитаны говорили, что левый берег мелководный, что они не знают его. Врали. Люди просто боялись. И он их не осуждал. Это были нехорошие места. Андрей Николаевич откидывался на диван и снова ждал. Пил воду, ел, курил, колол антибиотики и терпел боль и недомогание… Экономил и препараты. Он уже собрал рюкзак, самое необходимое для перехода по степи, и ждал… Ждал, пока повезёт и кто-то из капитанов согласится подойти к берегу и забрать его. На это он уже выделил десять рублей. Хорошие деньги, даже для капитана. Время от времени он проваливался в забытьё, заменившее ему сон, но сразу просыпался, едва из рации слышался даже самый лёгкий шорох. Он уже думал, что ему придётся лезть в кузов за топливом, так как даже на самых малых оборотах мотор всё-таки его сжигал. Но под утро, перед самым рассветом, бывший оперуполномоченный услышал переговоры двух капитанов и смог наконец разжалобить одного из них, или соблазнить деньгами, в общем, уговорить подойти к берегу и забрать его.
- Ладно, давай, - произнёс тот, - говори, где ты есть.
Это были слова, возможно, самые долгожданные им за этот год. Он выключил двигатель, ещё раз окинул кабину взглядом, облил себя парой капель инсектицида и при первых лучах восходящего за рекой солнца вылез из машины через пассажирскую дверь. Он пошёл к кромке воды и только один раз обернулся, чтобы взглянуть на машину… запомнить её. Конечно же, бывший оперуполномоченный не удержался и бросил взгляд на труп проводника. Но его даже разглядеть было нельзя; сейчас, на рассвете, это была просто чёрная масса, сплошное шевелящееся покрывало из мотыльков, хищных ос и клещей. Через трое суток от мертвеца останется лишь костяк и одежда. А через месяц не останется ничего, кроме ботинок из крепкого пластика и резины, мотылёк-трупоед растворит и съест даже кости с тряпками.
Капитана звали Бородин. Костистый, ещё крепкий старик без доброй половины зубов и с неяркими ещё признаками проказы. Он сразу так проникся пониманием к Андрею Николаевичу, что даже не хотел брать от него деньги.
- Да погоди ты… - говорил он, не глядя на новенькие медные рубли, что протягивал ему Горохов, уже расположившийся у него на мостике. – Ты расскажи, что с тобой приключилось.
Матрос к тому времени уже убрал сходень, и лодка, дав сначала задний ход, потом развернулась и пошла на юг.
- Да что тут может приключиться, - отвечал Горохов, всё ещё держа деньги в руке, - дарги… Вот что приключилось.
- Руку… они тебе? – любопытствовал один из двух матросов, пришедший на мостик, тоже уже немолодой человек, которого все на лодке звали Семёныч.
- Прострелили, - рассказывает Андрей Николаевич. – Разбили её так, что не собрать было, пришлось резать.
- Сам резал? – ахнул Семёныч.
- Да нет… Напарник.
- А где же он сам? – интересуется третий человек на судёнышке, имени которого Горохов ещё не знал.
- Нет его больше… Ему пуля в голову попала.
- Вот паскуды! – восклицает Бородин с негодованием. – Вот напасть, зараза, никакого сладу с ними нет!
- А что же вы, не знали, что ли? Весь же левый берег, он в даргах; они до самого Майкора доходят, – не понимает Семёныч.
- Сбились с пути во время заряда, - отвечает Горохов. – Мы как раз на Майкор и шли, я спал, а напарник устал, что ли… А как поняли, где… - Андрей Николаевич делает паузу, - потом нужно было возвращаться обратно от берега в степь, а уже не хотелось время, топливо терять… Думали, что проскочим напрямки.
- У-у… Вот и проскочили, – соболезнует Бородин. – Слушай, мы до Полазны идём, там есть врачи хорошие; если есть деньги, они тебе руку-то восстановят…
- Да, - соглашается бывший оперуполномоченный. – Наверное, восстановят.
И снова, привстав, предлагает деньги капитану.
