Страница 6 из 9
- Да не нужно… - отмахивается тот. – Угомонись ты с деньгами. Сядь, вон водички попей, или поешь, может?
- Поем и попью, - соглашается Горохов. – Но деньги возьми, капитан, мы с тобой как по рации договорились – так и должно быть. Бери, это честные деньги.
- Нет, говорю же – не возьму, что же мы, не люди, что ли? – отрезает Бородин. – Понимаем, что человек в беде, как с него деньги брать?
- А машину ты где бросил? – интересуется матрос, имени которого Горохов не знал.
- В пяти километрах от берега, - отвечает Андрей Николаевич и трёт глаза, они болят и снова слезятся. Он достаёт капли.
- С товаром, наверное? – не отстаёт матрос.
- С товаром, с товаром, - вздыхает Горохов и закапывает глаза. А потом спрашивает: – Капитан, а стимуляторы, обезболивающее у вас тут есть?
- Кофеин и анальгин… найдём, наверное, - отвечает Бородин и уточняет: – Семёныч, анальгин-то у тебя остался?
- Есть, есть, - заверяет тот.
- Я куплю всё, что у вас есть, - говорит бывший оперуполномоченный и смотрит на команду лодки.
Глава 8
Капитан вроде ничего Горохову не говорил, но косился на него… ну, как минимум с непониманием: зачем он выпил две таблетки кофеина? Этому пассажиру прилечь в кубрике под кондиционер и поспать, а он, вон, наелся, потом таблеток принял и на мостике сидит, курит и на реку таращится. А чего там смотреть? Бурая вода, по краям рогоз, как и везде. Степь с одной стороны плоская, с другой с камнями, вот и весь пейзаж, а этот безрукий таращится туда. У самого глаза больные, красные, и капель он на них не жалеет, он и очки надел дорогие, а с мостика спать не уходит, хотя ему два раза предлагали.
И так продолжалось четыре часа, пока гружёная лодка Бородина тащилась против течения. Четыре часа пассажир молчал, уже Семёныч встал у руля, а капитан сел у него за спиной, и тут раненый заговорил вдруг:
- А что-нибудь слышно про казаков? Кто там кочует сейчас на правом берегу?
Семёныч и капитан переглянулись: зачем ему это? Потом Бородин и отвечает:
- Да кочуют вроде, куда же они денутся?
- А кто сейчас в этих местах? – продолжал интересоваться Андрей Николаевич. – Ходи-Нога ещё кочует?
- Да Бог их знает, их же там, на берегу, много всяких толчётся, - отвечает Бородин. – Мы их и не знаем всех; может, Ходи-Нога сегодня главный на старых колодцах, а может, ватага Карпа Беспалого. Нам главное, чтобы они на реке не озорничали, а кто там из них по берегу бродит, нам всё едино.
- Ну а про кого слышали в последний раз? – не отстаёт от речных людей странный пассажир.
- Кочует ещё тут Ходи-Нога, месяц назад в Полазне разговор про него был, – вспоминал Семёныч, - Я там в рюмочной слыхал краем уха… Кажись, про него говорили. Он вроде как воду чистую в Полазну возит.
«Месяц назад… Для атамана казаков немалый срок, он уже тридцать раз в песок мог улечься за это время».
Но ничего другого капитан и его матрос про казаков правого берега ему рассказать не могли. А тут как раз показалось то, чего он ждал. Горохов крепко зажмуривается, у него странное чувство: анальгин вроде и ослабил боль в глазах, но появилось ощущение рези, словно в оба глаза попал песок. И теперь ему нужно было несколько раз сильно зажмуриться, прежде чем это чувство проходило. И как оно отступило в этот раз, Андрей Николаевич и говорит:
- Капитан, вон скала над берегом…
- Ну? – Бородин смотрит то на него, то по курсу своего судёнышка.
- Я под нею сойду, – продолжает Горохов.
- Чего? – теперь и Бородин, и Семёныч, оба смотрят на него с удивлением. – В каком смысле сойдёшь?
- В прямом, - уверенно отвечает бывший оперуполномоченный.
- Да ты в бреду, что ли? – не верит капитан. – Там же степь, дичь…
- Ничего, я к степи привычный, - заверяет его Горохов.
- Полазна утром будет, там врачи… - напоминает пассажиру Семёныч, - там подлечишься, отлежишься…
- Хорошо бы, - врёт Андрей Николаевич. – Да некогда.
И вправду… Как было бы хорошо лечь в больницу, подлечиться, восстановить руку, выяснить, что с глазами. Но это было исключено; скорее всего, если он сойдёт на пирс в Полазне, так Поживанов об этом будет знать уже через пятнадцать минут.
Нет, варианта с медсанчастью Полазны Горохов даже не рассматривал, потому он настоял:
- Я сойду здесь. Только воды выпью у вас ещё. Он у вас хорошая.
- Да пей сколько влезет, - отвечал ему капитан с некоторым сожалением.
Мужики попытались его отговорить ещё раз после того, как он напился, но поняли, что это невозможно, тем более он сказал им, что места эти и берег знает. Ну не силком же его на лодке оставлять, тем более что человек вроде в разуме; они и согласились. Подошли аккуратненько, чуть ткнулись в берег, Семёныч положил ему сходень до самой суши, так, чтобы пассажир даже ног не замочил. А тот, перед тем как спуститься, засунул ему в карман две пятирублёвки со словами:
- Это вам, мужики.
И пока старый матрос доставал из кармана деньги, пока рассматривал их, бывший оперуполномоченный уже был на берегу. Ему не жалко было этих десяти рублей, он не изменял своему простому принципу: «Плохих убивать, хорошим помогать».
Лодка отвалила от берега, и он помахал речным людям рукой. Но потом повернулся и стал взбираться вверх по склону. Андрей Николаевич торопился, у него было не так уж много таблеток, он не знал, на сколько их хватит, а без стимуляторов… Горохов не был уверен, что без препаратов у него хватит сил осуществить задуманное. Лодка ещё не скрылась из виду, а он уже искал нужный камень для своей идеи.
И нашёл что-то подходящее невдалеке от берега. Это был камень метра три высотой, с почти плоским верхом, и на этот камень можно было взобраться. Бывший оперуполномоченный подошёл к нему, сбросил рюкзак и обошёл камень кругом. Осмотрел со всех сторон. Да. Он подходил ему. Раньше он забрался бы на такой камень за секунду… Но раньше у него было две руки, и те руки были полны сил, а теперь ему пришлось попотеть, прежде чем он влез на этот каменный зуб. Он остановился на нём и осмотрелся, ну, насколько это позволяли ему сделать снова заслезившиеся глаза. Это хорошо, что он взял с собой дорогие очки, теперь они реально выручали его, снижая ярость полуденного солнца. Никого вокруг не было. Ни в степи, ни на реке. Ни одной живой души. Он не нашёл даже намёка на человеческое существование. В общем, хорошее место. Тогда он достал из кармана блок-контейнер с пробирками. Он был особенный. Из крепкого пластика, с хорошими креплениями для пробирок, тем не менее одна сторона в нём отсутствовала. Теперь бывший оперуполномоченный знал, почему у контейнера нет одной стороны. Горохов вытащил из него пробирку и спрятал её в карман. А сам блок поставил на камень таким образом, чтобы оставшиеся пробирки были развёрнуты на юг, к солнцу.
«Оглы говорил, что одна пробирка пролежала у него на крыше около трёх месяцев, и вещество сохранилось в отличном состоянии…». Он надеялся, что этого времени ему хватит, чтобы вернуться за оставшимися пробирками. А без него…
«Хрен кто получит это сокровище!».
Песком тут, на камне, их не могло замести, но вот любой заряд снёс бы блок с ценнейшим веществом с камня. Нужно было как-то укрепить контейнер. И для этого ему пришлось снова тратить свои силы. Пришлось спускаться со скалы к рюкзаку, а ещё найти четыре камня. Камня немаленьких. Потом затащить их наверх, на скалу, и при помощи этих булыжников и куска бечёвки укрепить контейнер так, чтобы его не сдуло зарядом. Простое, казалось бы, дело – спрятать контейнер так, чтобы вещество не погибло. Но на это у него ушло почти два часа. Два часа и куча сил. Спустился он со скалы уже почти в изнеможении. Хотя сегодня было не так уж и жарко, градусник не показывал даже и сорока восьми, и по небу бодрый ветер нёс и нёс на запад облака, всё равно ему было тяжело. И, посидев в тени скалы, он всё-таки закинул в рот ещё одну из таблеток кофеина, которые купил у капитана лодки. Потом ввел себе последнюю порцию антибиотика, выпил ещё одну капсулу лекарства против грибка и уже в который раз за день закапал глаза. Хорошо, что выпил три литра воды на лодке. Напиться впрок надолго невозможно, но эти три литра позволили ему четыре часа провести на солнце, не прикасаясь к своей воде. То есть воду, которую Андрей Николаевич взял с собой, за всё время, что провёл на берегу, он так и не тронул. После, посидев-покурив ещё немного в тени скалы, он всё-таки собрался, встал, взял рюкзак и закинул его на плечи. Его секстанта при нём не было, но компас был, а эти места бывший оперуполномоченный худо-бедно помнил, так что он знал, что ему нужно идти от берега на восток. Туда, где он когда-то бурил землю, чтобы найти воду…
***
Теперь его волновали не силы, Андрей Николаевич был уверен в себе, он знал, что даже в таком состоянии, в каком находился сейчас, он сможет пройти до ночи десять километров. Но вот глаза…
Теперь просто проморгаться не получалось, нужно было остановиться и постоять немного зажмурившись, чтобы острота зрения восстановилась. А иначе всё начинала застилать пелена. И то, что солнце теперь светило ему в спину, уже не спасало, даже через его отличный «Спектор» барханы начинали казаться белыми. Нестерпимо белыми. Закапать глаза было можно. И после капель их немного щипало, зрение как будто возвращалось к нему, но вся беда была в том, что… капли кончались. Их в пластиковом тюбике осталось уже меньше половины. Их нужно было экономить. Поэтому он шёл и останавливался, пытался промыть глаза водой, надеясь смыть пелену, или стоял, зажмурившись, четверть или половину минуты. И как только появлялась возможность, снова шёл дальше. Ровно на восток от реки. Подниматься даже на «концы» барханов Горохов не хотел, в песке тратилось слишком много сил, он обходил холмы и поэтому часто заходил в заросли кактусов и белой, похожей на прочный пластик колючки. Клещи, песчаные клопы и пауки. Ну, пауки всё-таки будут ждать ночи, а вот клопам и особенно клещам испепеляющее солнце нипочём. Ему пришлось остановиться, снять рюкзак и достать оттуда единственную бутылочку с инсектицидом. Андрей Николаевич обрызгал себе брюки и обувь. Хотя знал, что инсектицид больше помогает от опасных пауков и шершней, почему-то он подумал, что те и другие насекомые… благородные. Они, конечно, страшные, но нападают не таясь и рискуя быть прихлопнутыми одним движением, а вот эти мерзкие твари, что могут тянуть свои передние лапы с любого куста… Эти совсем не такие… Нет, эти зацепившись за штанину, будут втихаря ползти до живых тканей или прогрызать материю, пока не доберутся до кожи, а потом уже, безболезненно и абсолютно незаметно, проникнут и под неё, так же безболезненно углубятся внутрь организма, и вот как раз тут и начнут уже доставлять носителю неприятности. Настоящие неприятности. Эту тварь, даже заметив на одежде, не прихлопнешь, и к инсектициду клещи относительно устойчивы. Запахи их отпугивают слабо. Только если сам яд вещества попадёт на них. И вот теперь Горохов останавливается, сжимает перчатки и ими начинает бить по одежде, стряхивая с себя этих тварей. Вот только когда у него было всё в порядке с глазами, он мог бы ещё и осматривать себя, а теперь всё мелкое перед ним расплывалось, даже если снять очки с тёмными в это время суток стёклами. И он стучал по одежде не осмысленно, а скорее по заложенным в его мозгу алгоритмам. Надо признаться, он всерьёз опасался этих мелких тварей… Сейчас для полного счастья только клеща ему не хватало.
К четырём часам дня он делает первый привал. Идти дальше сил уже не было. Боясь клещей, он снимает рюкзак и присаживается прямо на песок, причём с той стороны бархана, которая ещё недавно была под солнцем. Но именно тут, на раскалённом песке, никаких насекомых быть не может. Сил уже мало. И снова начинает донимать боль. Теперь уже не рука достаёт его больше всего. Теперь это глаза. Они не только отказываются как следует работать, но и болят глубоко в черепе. И он снова пьёт таблетки, одну кофеина и сразу две анальгина, хотя понимает, что обезболивающее, конечно, притупит боль, а вот кофеин с каждой новой принятой порцией действует всё слабее и слабее… У него, конечно, есть две капсулы с настоящим стимулятором. И две капсулы с настоящим обезболивающим… Но эти средства он держит как резерв, это на самый последний случай. Горохов запивает таблетки водой. Выпивает целый литр. Но сил встать у него пока нет. Хотя валяться на раскалённом песке – это не очень хорошая затея. И тогда он достаёт из рюкзака упаковку вяленой дрофы, зачем-то вспомнив при этом недавно убитого им проводника. Только после этого бывший уполномоченный поднимается с песка и закидывает свой рюкзак себе на спину, при этом чуть не рухнув обратно на бархан от потери равновесия. А ещё… Надевая ремень рюкзака на обрубок руки, он случайно задевает самый его конец…
Резкая, что называется, острая боль пронзает его… От руки в голову, а оттуда вместе с мурашками до копчика… Горохов стискивает зубы и несколько секунд шумно дышит через них, пережидая острую фазу боли. Смотрит, не проявится ли на предохраняющей ткани кровь. И только после того как боль стихает, а кровь не проявляется, он поправляет лямку и отправляется в путь.
Всё дальше от реки на восток.
Идёт Андрей Николаевич медленно, не так, как ходил всегда, и мясо ест медленно, машинально, почти не замечая его вкуса. Всё так же старается обходить песок и при этом не залезать в растительность.
И так до того, как тень его заметно удлинилась, то есть за три следующих часа, он смог пройти… ну, наверное, километра три. Всего. То есть, по его расчётам, за всё то время, что он сегодня шёл, ему удалось преодолеть где-то одну пятую расстояния до казацких стойбищ. Этого мало. Очень…
А ещё после бесконечных таблеток у него что-то с головой. Мало того, что глаза половины не видят, так ещё и муть в башке. Иной раз плывёт всё, как у пьяного. Его собственные движения становятся какими-то тягучими, медленными. Это плохо… Не приведи Господь – сколопендра. Он не успеет среагировать. А если и успеет, в обрезе два патрона, ну, на сколопендру, допустим, хватит, а если варан? А револьвер у него висит на правом бедре. Кобура так устроена, что её на левое не повесить…
«Ладно… Как-нибудь управлюсь. Сейчас главное – идти… Идти, пока есть хоть какие-то силы».
А для сил нужна была еда, вот он и ел на ходу, не чувствуя вкуса.
Глава 9
Заряд застал его прямо на барханах. Он в сумерках приметил себе неплохие камни, где собирался переждать ветер, но не рассчитал время. Порывы ветра начались чуть раньше, чем он думал, в пяти сотнях метров от приметных камней. Сначала ветер принёс пыль, и Горохов, и без того видевший не очень хорошо, сразу ослеп в этой серой, рвущей полы одежды пелене. Ну а потом, как водится, ветер стал крепчать. И вместе с пылью полетел песок. В этот раз заряд был силён. Поток воздуха вперемешку с песком и пылью налетал на него с необыкновенной яростью. Горохов понял, что у него нет сил бороться с ветром, он был дезориентирован и просто устал. Бывший оперуполномоченный решил переждать заряд и плюхнулся на песок там, где был. Пока ему не нужно было опасаться насекомых, им сейчас было не до него, вот так и лежал он, привалившись к одной из сторон бархана, засыпаемый песком и пылью. Ему хотелось скинуть рюкзак, плечи устали от ремней, но он так и не решился на это. Снимать, потом надевать – слишком много усилий. В общем, лежал с рюкзаком, только придерживал респиратор и очки – не дай Бог, сорвёт ветром.
Так и пролежал, пока заряд не начал затихать. Впрочем, он отдыхал все эти пятнадцать или двадцать минут.
Воздух сразу посвежел. Он выпил воды. Дальше лежать на барханах нельзя. После заряда степь оживает, мелкая и опасная живность выползает из песка. Горохов не без труда встаёт. Встал и покачнулся. То ли от усталости, то ли от резкого приступа головной боли. Несколько секунд он приходит в себя, а после отряхивается, высыпает песок из карманов и рукавов. Эта передышка на бархане… Она, конечно, пошла ему на пользу, Андрей Николаевич всё-таки сильно устал, но после этого незапланированного отдыха у него начала гореть кожа, а ещё разболелась не только голова, но и глаза. А во рту опять раздражающий привкус железа. Он сплёвывает несколько раз, пока избавляется от него. Горохов достаёт последние капсулы. Он едва различает их в лучах заходящего солнца. Всего у него их четыре. По две каждого вида. Бывший оперуполномоченный закидывает в рот один стимулятор и одну капсулу с обезболивающим. Выпивает ещё воды. И идёт дальше. Ему много нужно пройти.
***
И вот уже ночью, в темноте, пока не взошла луна, снова пригодились глазные капли. Глаза слезились, отказывались что-либо видеть в темноте, и жмурься-не жмурься, кроме тёмно-серой каши ничего разглядеть он не мог, всё расплывалось. Только закапывание как-то помогало ему фокусировать взгляд. Теперь, когда от тюбика осталась только треть, он особенно тщательно вводил в глаза лекарство, чтобы ни капли не пролилось мимо. А кругом бушевала степная жизнь. Полетели козодои, тонко попискивая на лету, им отвечали гортанными криками дрофы, и всё это на фоне шуршащих крыльев насекомых. Когда поднялась луна, он немного приспособился. Зрение до его обычной полноты уже не возвращалось даже после очередного закапывания глаз, но Андрей Николаевич намечал себе камень или высокий термитник, которые, как правило, темнели на фоне песка, и шёл к цели по прямой, пока не добирался до неё и не находил новую приметную точку среди барханов.
«Главное – не останавливаться. Ночью, пока прохладно, нужно идти и идти! - он боялся остановиться, думал, что если остановится – тут же сядет на песок. – Нет, ни в коем случае».
Даже и со здоровыми глазами разглядеть ночью паука – ещё та задачка. Андрей Николаевич пьёт воду, потом достаёт из кармана рюкзака сладкие энергетические галеты из кукурузы, ест их на ходу. И идёт, идёт, идёт на восток, всё дальше уходя от реки.
Он уже не смотрел ни на часы, ни на компас, уже просто не различал, что они там показывали, просто шёл, запрещая себе даже думать об остановке. И всё чаще подумывал о том, чтобы выпить последнюю капсулу стимулятора… Но тут ему показалось, что чернота на востоке потеплела, изменила цвет. И его посетила догадка. Горохов остановился и обернулся… Да, так и было, месяц уже почти уплыл за горизонт. До рассвета оставалось не более получаса. Это придало ему сил. Значит, скоро взойдёт солнце и можно будет отдохнуть. Может даже, скинуть рюкзак. Да, да… Обязательно снять рюкзак… И ещё разуться.
Но пока он идёт дальше. Глаза у него работают плохо, но вот слух всё так же остёр, как и прежде. Он и помог ему в этот раз. Саранча за ночь утомилась и ближе к утру утратила свою активность, стало тише, и бывший оперуполномоченный услыхал треск… Потрескивание и шипение. Оно исходило из-за бархана… А до того где-то в этом месте кричала дрофа. И едва услыхав потрескивание и шипение, он сразу сворачивает со своего курса, уходит от него. От сколопендр лучше быть подальше, тем более что в темноте ты не можешь её даже разглядеть.
Горохов даже нашёл в себе силы, чтобы ускориться и перейти через ближайший бархан, а не обходить его. А дрофы ещё не наелись, продолжали кричать то тут, то там. Эти птицы – верный признак местности, изобилующей насекомыми. А значит, и сколопендр тут должно хватать. Андрей Николаевич снимает очки и закапывает глаза, дальше идёт, держа руку на обрезе. Тут нужно быть готовым в любую секунду.
А солнце тем временем показалось из-за чёрной линии горизонта во всей красе, в красном ореоле своих лучей. Наступало утро. Он рассчитывал, что пока не начало припекать, но уже стало светлее, ему удастся пройти ещё какое-то расстояние на остатках стимулятора… Нет, не получилось. Усталость снова стала брать своё. Да ещё и солнце… Теперь, всплывая из-за горизонта, оно всё больше светило прямо ему в глаза. «Спектор» стал затемнять стёкла, что только ухудшало видимость. Очки не были рассчитаны на плохое зрение. И тогда он их снял. Это помогло, но ненадолго, от света глаза стали слезиться. Пришлось снова расходовать капли.
В довершение ко всему в его отличном респираторе с нагнетателем села батарея. Микрокомпрессоры, нагнетающие и прогоняющие воздух через фильтры, остановились. И ему, конечно же, стало тяжелее дышать. У него был простой респиратор, но чтобы им воспользоваться, нужно было остановиться и снять рюкзак. Это было исключено, Горохов не был уверен, что если склонится к рюкзаку, снова сможет встать. Поэтому шёл дальше, хоть дышать приходилось с усилием.
Ещё через некоторое время он заметил, что останавливается примерно через каждые сто шагов, останавливается и стоит, и что пытается при этом поправить ремни рюкзака. Просто у него уже не было сил, чтобы продолжать движение без остановок. Ему они были необходимы. На самом же деле он даже посматривал на песок. Кажется, первый раз в жизни он испытывал настолько сильное желание лечь и полежать. Но он знал, что заснёт, а значит, может уже и не проснуться. Андрей Николаевич достал из кармана коробочку с последней синей капсулой. Даже открыл её… Но всё-таки не решился использовать. Спрятал коробочку в карман и пошёл дальше. И, случайно бросив взгляд на север, заметил что-то не совсем обычное.
Кругом стояла утренняя тишина. Солнце понималось всё выше. Но разглядеть, что там, ему не позволяли глаза… Что-то темнело над барханами. Нет, не камни и не термитники… Нужно было понять, что это… Ему пришлось тратить лекарство для глаз, кажется, уже последние капли… Только после этого Андрей Николаевич смог… нет, не рассмотреть, а догадаться, что привлекло его внимание. Эта догадка сразу придала ему сил, и он изменил свой маршрут. Раньше Горохов шёл почти точно на всплывающее из-за горизонта солнце, а теперь стал забирать севернее, пошёл именно туда, где увидел то, что его остановило. Бывший оперуполномоченный очень надеялся, что там именно то, что он хотел увидеть.
Да, Горохов не ошибся и, подходя ближе, уже не сомневался в правильности своего предположения. Над барханами, вдоль них тянулись сети… И вскоре он добрался до ближайшей. Тратя последние свои силы, бывший оперуполномоченный, утопая чуть не по колено в песке, вскарабкался на бархан в два метра высотой и подошёл к сети. Он плохо видел, и ему пришлось снять перчатку, чтобы на ощупь удостовериться, что саранча в петлях ещё живая… Её было много, много живой саранчи… А значит, она свежая, попала в сеть в эту ночь. Мёртвых или старых насекомых, высушенных на солнце, в ловушке не было. То есть… сети проверялись ежедневно. И зная, что казаки делают отличный паштет, он понимал, что ловушки должны быть проверены до полудня, до солнцепёка. И только поняв всё это, Горохов стал снимать с себя рюкзак. Он сбросил его на песок и, не удержавшись, сам упал на колени. И, упираясь рукой, так, на четвереньках, простоял несколько секунд, ощущая одновременно и отупляющую усталость, желание лечь и заснуть, и лёгкость в плечах. Но мозг его ещё работал, и прежде чем так поступить, он достал бутылку с инсектицидом и вылил всё, что осталось в ней, на себя… На ноги, на плечи, на руки, шею… Затем загнал себе в бедро последнюю инъекцию антибиотика. А потом ещё выпил воды, несколько глотков. И лишь после этого привалился к своему рюкзаку.
***
Он, конечно, помнил этот голос. Нет, не человека, а сам голос. Его характерный, чуть хрипловатый тембр и выразительный говор с пришепётыванием:
- Вот, робятки, видите, какого варана к нам на угодья занесло… Эй, эй… Жив ты хоть?- кто-то треплет бывшего оперуполномоченного, качает ему голову из стороны в сторону. – Давай, давай, просыпайся, инженер, просыпайся, а то окочуришься на песке.
У него пересохло горло, и несмотря на эту сухость, он отчётливо ощущает всё тот же железистый привкус. И, что намного хуже… у него ломит глаза. Видно, из-за них и голова раскалывается. Горохов, как ему кажется, открывает глаза… Открывает – и ничего, серая пелена… Он не успевает даже испугаться, моргает несколько раз, но пелена не спадает…
- Жив! – констатирует молодой голос, и Андрей Николаевич чувствует в этом слове радость.
- Тихо, тихо, инженер, - шепелявый освобождается от его руки. – Ишь, как вцепился, вроде и при смерти, а хватает крепко…
И потом он слышит совсем рядом слова, от которых ему становится не по себе… И он, может даже от страха, крепко хватает руку, что прикасается к нему.
- Ой, да у него глаза сгорели! – третий голос совсем молодой, или даже детский.
- Как есть сгорели, – шепелявит взрослый.
- Солнечная слепота? – спрашивает молодой голос.
- Ну а что ещё? – говорит голос детский. – Видишь, яблоко всё красное в кровь, а роговица вон белая.
- Как же у него могли глаза сгореть, если у него такие очки? – не верит в такой вариант молодой голос. – Чтобы так глаза сжечь, нужно неделю по степи без очков гулять.
- Это, робята, такой человек… - произносит тут шепелявый, - что с ним всё что угодно приключиться может…
- Я помню его, он к нам на стойбище конфеты привозил, - вспоминает ребёнок.
- Да, бывал он у нас, - соглашается с ним шепелявый. – Инженер, - он наклоняется ниже. – Ты слышишь меня?
- Слышу… - хочет ответить Андрей Николаевич, но ничего, кроме сипения, выдавить из себя не может.
- Метёлка, дай ему воды… - командует шепелявый, и Андрей Николаевич чувствует, как ему с лица отодвигают респиратор и что-то прикасается к губам… Вода… Он делает несколько глотков.
- И руки у него нет, не иначе как варан напрыгнул, - глядя на то, как он пьёт, гадает молодой.
- Ну, дык, может статься, - соглашается с ним шепелявый. – Он из отчаянных, не стеснялся по ночам на мотоцикле своём ездить… А может, и нет, может, и не варан, уж больно ровно ему кто-то рукав обгрыз… В общем, Володька, кати сюда мотор, положим его и повезёшь в стойбище… К бабке Кристине его вези, а если атаман спросит: «кто?», скажи, что это старинный друг Лёвы. И мой тоже.
- А вы? – спрашивает молодой голос.
- А мы с Метёлкой саранчу будем вынимать, да я пройдусь по его следу пару вёрст, может, что найду или что выясню; как свезёшь его, так возвращайся за нами.
- Ясно.
- Не ходи, - сипит бывший оперуполномоченный. – Не ходи, ничего не найдёшь, всё моё со мной.
Но через мощный респиратор, в котором села батарея, его, конечно, никто не слышит. И повторять у Горохова нет сил. Вскоре до него доносится тарахтящий звук дешёвого двухтактного мотора. И его начинают приподнимать с песка:
- А ну, робятки, взяли его… - командует шепелявый. – Так… Так…
Андрей Николаевич не хочет быть просто мешком, он, как может, помогает своим спасителям. Даже делает несколько шагов с бархана вниз, а там уже валится в железный кузов квадроцикла.
- Рюкзак его давай, - командует Володька.
- Ты аккуратно его вези, - настаивает шепелявый.
- Да знаю, - откликается молодой.
И мотор с треском набирает обороты, а Горохов, лежа в кузове и колыхаясь в такт движению, думает:
