У него пересохло горло, и несмотря на эту сухость, он отчётливо ощущает всё тот же железистый привкус. И, что намного хуже… у него ломит глаза. Видно, из-за них и голова раскалывается. Горохов, как ему кажется, открывает глаза… Открывает – и ничего, серая пелена… Он не успевает даже испугаться, моргает несколько раз, но пелена не спадает…
- Жив! – констатирует молодой голос, и Андрей Николаевич чувствует в этом слове радость.
- Тихо, тихо, инженер, - шепелявый освобождается от его руки. – Ишь, как вцепился, вроде и при смерти, а хватает крепко…
И потом он слышит совсем рядом слова, от которых ему становится не по себе… И он, может даже от страха, крепко хватает руку, что прикасается к нему.
- Ой, да у него глаза сгорели! – третий голос совсем молодой, или даже детский.
- Как есть сгорели, – шепелявит взрослый.
- Солнечная слепота? – спрашивает молодой голос.
- Ну а что ещё? – говорит голос детский. – Видишь, яблоко всё красное в кровь, а роговица вон белая.
- Как же у него могли глаза сгореть, если у него такие очки? – не верит в такой вариант молодой голос. – Чтобы так глаза сжечь, нужно неделю по степи без очков гулять.
- Это, робята, такой человек… - произносит тут шепелявый, - что с ним всё что угодно приключиться может…
- Я помню его, он к нам на стойбище конфеты привозил, - вспоминает ребёнок.
- Да, бывал он у нас, - соглашается с ним шепелявый. – Инженер, - он наклоняется ниже. – Ты слышишь меня?
- Слышу… - хочет ответить Андрей Николаевич, но ничего, кроме сипения, выдавить из себя не может.
- Метёлка, дай ему воды… - командует шепелявый, и Андрей Николаевич чувствует, как ему с лица отодвигают респиратор и что-то прикасается к губам… Вода… Он делает несколько глотков.
- И руки у него нет, не иначе как варан напрыгнул, - глядя на то, как он пьёт, гадает молодой.
- Ну, дык, может статься, - соглашается с ним шепелявый. – Он из отчаянных, не стеснялся по ночам на мотоцикле своём ездить… А может, и нет, может, и не варан, уж больно ровно ему кто-то рукав обгрыз… В общем, Володька, кати сюда мотор, положим его и повезёшь в стойбище… К бабке Кристине его вези, а если атаман спросит: «кто?», скажи, что это старинный друг Лёвы. И мой тоже.
- А вы? – спрашивает молодой голос.
- А мы с Метёлкой саранчу будем вынимать, да я пройдусь по его следу пару вёрст, может, что найду или что выясню; как свезёшь его, так возвращайся за нами.
- Ясно.
- Не ходи, - сипит бывший оперуполномоченный. – Не ходи, ничего не найдёшь, всё моё со мной.
Но через мощный респиратор, в котором села батарея, его, конечно, никто не слышит. И повторять у Горохова нет сил. Вскоре до него доносится тарахтящий звук дешёвого двухтактного мотора. И его начинают приподнимать с песка:
- А ну, робятки, взяли его… - командует шепелявый. – Так… Так…
Андрей Николаевич не хочет быть просто мешком, он, как может, помогает своим спасителям. Даже делает несколько шагов с бархана вниз, а там уже валится в железный кузов квадроцикла.
- Рюкзак его давай, - командует Володька.
- Ты аккуратно его вези, - настаивает шепелявый.
- Да знаю, - откликается молодой.
И мотор с треском набирает обороты, а Горохов, лежа в кузове и колыхаясь в такт движению, думает:
«Кажется, и в этот раз… выкрутился!».
Глава 10
Выкрутился, да. Вот только пока ехали, он так ничего и не смог рассмотреть вокруг себя. А ещё боль во всём теле… Болело, кажется, всё: плечи, ноги, спина, голова, как после ожога горела кожа на лице и шее… Не болела разве что правая рука, вернее, то, что от неё осталось. Видно, рана затягивалась…
Ну и главное… он почти ничего не видел. Кто его везёт? Куда? Помнил только разговоры добрых людей и надеялся, что всё так и будет, как решил шепелявый. Но оглядеться ему хотелось. Пытался по карманам нащупать тюбик с каплями для глаз, но не мог.
«Неужели выпал из кармана? Или капли закончились, и я его выбросил? - он вообще плохо помнил этот свой переход. Как он шёл почти шестнадцать часов? – Как шёл? Да как во сне… Это всё от препаратов!». От огромного количества разной химии, которую бывший оперуполномоченный принимал за последние пару дней.
Да и сейчас голова его была тяжела. И каждое движение квадроцикла по неровной почве отдавалось ему приступом боли. Бывшему уполномоченному даже казалось, что пока они ехали, он пару раз… засыпал, что ли. И приходил в себя, когда его снова встряхивало на ухабах. А потом всё стихло… Мотор был заглушен, и Горохов понял – по тому, как потемнело перед глазами, – что они остановились где-то в тени. Пришли люди, судя по голосам, молодые и взрослые, в основном то были женщины и дети. Они разговаривали… И наконец к нему прикоснулись.
- Инженер! – это говорил мужичина. – Давай-ка мы тебя вытаскивать будем. Ты держись.
- Да, - снова сипит Андрей Николаевич, и его и правда вытаскивают из кузова квадроцикла… Он пытается сам сделать несколько шагов, но они отдаются болью в мышцах ног, особенно в икрах и коленях…
Боль вполне себе ощутимая, бывший оперуполномоченный даже припадает на каждом шаге и не понимает, как он шёл всю ночь, не ощущая этой боли. Потом его укладывают на мягкий пол и раздевают, какая-то женщина руководит этим процессом.
- Всё это забирай, постирай…
- Клещей нет? – спрашивает другой женский голос.
- Вроде нет. Неси воду – потом ещё раз осмотрим.
И когда Андрей Николаевич остаётся совсем без одежды, его начинает бить озноб. Странное чувство. Кондиционер, конечно, работает. Но всё равно, так быть не должно. А тут его ещё начали обтирать мокрой тряпкой.
- Трясёт его… Он горит.
- За бабкой Кристиной послали?
- Да. А пока принеси ему настой жёлтой травы. И мазь в глаза положим.
- Настой заварю сейчас.
Он чувствует, как его накрывают какой-то лёгкой материей, и после проваливается в сон… Или в забытьё.
***
- М-м-м-м-м… - кто-то размеренно мычит прямо рядом с ним. – М-м-м-м-м-м…
К его лицу прикасаются, по щеке, заросшей щетиной, проводят не очень-то мягкой рукой:
- Слышишь меня? – это голос немолодой женщины. И теперь рука прикасается к его лбу. Возможно, это и есть бабка Кристина, о которой он уже пару раз слышал. Но в палатке есть ещё кто-то, может даже не один.
А ещё он чувствует запах дыма. Так пахнут цветы колючки перед тем, как превращаются в пух. И этот дым… Он совсем рядом, кажется, над его лицом.
- Да… - вместо слов сипение. Горохову приходится откашляться, прежде чем он может произнести уже членораздельно. – Да.
- У тебя грибок, да? Ты кашлял кровью, - говорит женщина. – А ран на теле я не нашла.
- Да. Грибок… - отвечает Андрей Николаевич. – Там у меня в одежде была баночка с таблетками… Мне нужно выпить одну.
- Хорошо, сейчас… Река, дай-ка вон…
Она не отходит, но он слышит, как кто-то берёт баночку и потряхивает её – таблетки гремят, а старая женщина спрашивает: - А что у тебя с глазами?
- Я ничего не вижу, - отвечает бывший оперуполномоченный. Он и вправду видит перед собой что-то серое, с едва различимыми оттенками и контурами. – А что там с ними?
Женщина склоняется над ним, и он слышит, как позвякивает её монисто.
- Как будто солнцем выжжены, - говорит женщина. – Знаешь, что такое солнечная слепота?
- Это у детей бывает, - вспоминает Горохов.
- Да. Только у тебя в десять раз сильнее. Я принесла мазь, попробую, вдруг поможет, хоть немного… - она молчит несколько секунд, - только думаю, что ты уже не будешь видеть как прежде, у тебя зрачки стали мутные.
«Зрачки стали мутные!».
Что он может ей на это ответить? Горохов молчит.
- Так что случилось с твоими глазами? – не отстаёт она.
- Не знаю, - в общем-то, Андрей Николаевич и не врёт. Он действительно не знает, что с ними произошло.
- М-м… Не знаешь? – он чувствует, как к его губам что-то прикасается. – Твоя таблетка, бери… - потом она подносит к его рту чашку. – Это надо выпить всё.
Жёлтая трава. Отвратное пойло. Мать поила его этой дрянью в детстве. Тогда он мог выпить едва ли три глотка, а теперь смиренно выпивает всё до самой последней капли.
- Молодец, – говорит женщина. – Ты сейчас заснёшь. До утра спать будешь, боль уйдёт. Может, утром тебе лучше и не станет, но будем молиться, чтобы хуже не было. Ты весь изъеден…
- Изъеден? – не понимает он. – Клопами?
- Нет… - отвечает женщина. - Бедами своими.
«Бедами… Ну, тут с нею не поспоришь!».
- А беды и горести иной раз едят человека похуже клеща, – продолжает она. – Тебе надо забыть о них. Моё питьё тебе поможет. Ты будешь спать спокойно.
И тогда Горохов находит её оставшейся рукой… Прикасается к её руке.
- Тебя зовут Кристина?
- Да, меня зовут Кристина, – отвечает женщина. И потом произносит: – Айна, заложи ему мазь в глаза.
К нему снова прикасаются женские руки. Мазь тоже не очень хорошо пахнет, но ему всё равно. Он спокойно переносит манипуляции со своими глазами. И когда всё закончено, вспоминает:
- Кристина!
- Чего тебе? Болит что? – она курит, от неё пахнет табаком. А у него всё болит, но сейчас это не главное:
- Там, среди моих вещей… Пробирка.
- Что? – не понимает старуха.
- Колбочка прозрачная, с крышкой, стекляшка… - поясняет Горохов. – Там прозрачная… масло такое бесцветное.
- Вот… Это? – говорит одна из молодых женщин, и что-то продолговатое и гладкое касается его пальцев.
- Да, это она. – Андрей Николаевич сначала забирает пробирку, а потом отдаёт её и произносит: – Эту вещь… она очень ценная... её нужно держать на солнце, но так… чтобы она не пропала. Чтобы никто не взял.
- На солнце? Положу её на крышу палатки, я там вялю дрофу. Не бойся, эта баночка не пропадёт. Будь покоен, - обещает ему Кристина и заканчивает: – Всё, спи… - её рука ложится ему на горящую кожу лба… - М-м-м-м-м-м-м-м… - снова начинает мычать женщина. И под этот звук он успокаивается. И кажется, как будто жжение на коже от прикосновения её грубой руки утихает…
***
Он протирает и протирает глаза. Они слиплись… Чувствует под пальцами мазь, но от этого картина не улучшается. Размытые тёмно-серые пятна на сером фоне. Бывший оперуполномоченный может только догадываться, кто с ним рядом. Скорее всего, это женщина. А за пределами палатки мужской голос. Судя по всему, из-за него он и проснулся. Или, может, оттого, что болит голова… Горохов шевелит рукой.
- Проснулся, – да, рядом с ним женщина. – Кристина сказала дать тебе еды. А потом отвар выпить… Ещё раз. Слышишь?
- Да, - хрипит со сна Андрей Николаевич. Он пытается встать; кажется, под ним мокро. Пахнет мочой, болят все мышцы, а во рту неизменный привкус железа.
- Куда ты?! – восклицает женщина. Она говорит с ним довольно властно. Казачки так и с детьми разговаривают. – Не вставай! Лежи! Кристина не велела тебе подниматься!
- Мне нужно по нужде! По малой… - и тут же от простого движения, от попытки приподняться, сильная боль словно прострелила голову… - Ы-ы… - он стиснул зубы. – Зараза!
«Тут манометр нужен, измерить давление. Только лопнувшего сосуда в башке мне не хватало до полного комплекта… Хотя откуда манометр у этих степняков? Тут бабка Кристина лечит прикладыванием руки к голове. Впрочем, после переутомления высокое давление маловероятно». Но эти размышления боли в голове не унимали.
- Лежи, говорю тебе. Я сейчас всё принесу, - всё так же твёрдо повторяет она. – Лежи!
Когда женщина выходит, у палатки снова слышится мужской голос, слов Горохов разобрать не может, но у него нет сомнения, что мужчина интересуется им. Бывший оперуполномоченный уверен, что казак пришёл поговорить с ним.
Бульон из дрофы, в степи его называют варевом. Мясо птицы, немного яиц термитов, острый чеснок, рубленые побеги кактуса: варево получается жирным, солёным и клейким. Это вкусно. Хотя блюдо очень непростое, его приходится варить больше часа. В степи же всё стараются делать на бесплатном солнце: жарят и пекут на скалах, сварить яйца или чай можно на песке в полдень. Огонь разводят в редких случаях, для него, видно, развели.
Женщина сидит рядом с ним, он чувствует её запах, а она его кормит, она умеет кормить. Горохов выпил целую миску, не вставая, и, кажется, ни одна капля не упала на него, а потом она, вытирая ему губы, спрашивает у него:
- У тебя хватит сил поговорить с атаманом?
- Да, - отвечает Андрей Николаевич; он надеялся, что это будет его знакомец Лёва Ходи-Нога, но это был не он. В палатку пришли двое неизвестных и, судя по голосам, молодых человека. Один из них сказал:
- Я Миша-Пистолет. Со мной атаман Дима Когтев, а тебя мы знаем, ты инженер, что копал тут землю.
- А что… с Лёвой? – спрашивает Горохов, он после бульона почувствовал себя получше, но голова у него раскалывалась. И ему неудобно из-за запаха мочи. Они ведь тоже его заметили. Не могли не заметить.
- Лёве пуля попала в живот… - произносит тот человек, что до этого молчал, это и есть атаман Дима Когтев.
