— М-да… Удивил ты меня, Громов. Но я услышал. Подумаем, что можно сделать.
Из памяти Добрецова всплыло название цвета: хаки. Только существовало ли оно уже сейчас, я не знал, поэтому объяснил, как сумел.
Дядя ждал нас в кабинете на втором этаже. Увидев, отложил бумаги и улыбнулся.
— Поздравляю. Окончательный отбор вы оба прошли.
Мы с Семеном снова переглянулись.
— Обучение окончено, проверки тоже. С этого часа вы приняты на тайную службу и можете привлекаться к особым поручениям.
Дядя придвинул к себе папку.
— Разумеется, ни в войсковых списках, ни в открытых ведомостях сведений о вашей работе на наше ведомство не будет. Числиться станете помощниками торгово-изыскательских партий. Это ваше постоянное прикрытие.
— Географами, что ли? — спросил Семен.
— Не совсем. Назваться сотрудниками Императорского Русского географического общества нельзя. Настоящего представителя легко проверить телеграфным запросом. По легенде вы служите при частной торгово-изыскательской партии, выполняющей поручения одного из корреспондентов Общества.
— А большая разница?
— Для человека, который надумает вас проверить, огромная. У представителей Общества потребуют удостоверения, служебные письма и подтверждение из Петербурга. Частная партия может нанять рисовальщика, проводника или сборщика образцов. Никого не удивит, что вы расспрашиваете о дорогах, реках, пристанях, населении и торговых путях.
Семен задумался.
— Значит, вроде ученые, но не совсем?
— Вы помощники изыскателей, — терпеливо объяснил дядя. — Андрей будет рисовальщиком и картографом. Ты — проводником, препаратором и сборщиком образцов. Когда потребуется, сможете появляться с картами и полевым снаряжением в Хабаровке, Владивостоке, на Уссури и в других местах Приморской области.
Он постучал пальцем по папке.
— Поручения будут поступать без четких сроков: иной раз через месяц, иной — через полгода. В остальное время живите обычной жизнью в станице. Служите, пашите землю, растите детей. Но будьте готовы сорваться с места по первому зову.
Я вспомнил остальных кандидатов. После итогового задания часть людей выбыла, и никто не объяснил, что их ждет.
— Аркадий Игнатьевич, а что будет с теми, кто провалил последнее задание? По домам отправят?
— Некоторых — да. Кого-то вернут на прежнюю службу, но станут привлекать к отдельным поручениям. Каждому найдется применение. Вполне возможно, еще не раз с ними пересечетесь.
Дядя открыл другую папку.
— Теперь о деле, с которого все началось. Участников нападений на изыскательские партии нашли. Четверых взяли живыми, остальных уничтожили. Инженеры вернулись на маршруты. Их по-прежнему сопровождают казаки, а в тайге действуют наши отдельные группы.
Он перевернул лист.
— Захваченные «Ли-Метфорды» передали нашим группам. Несколько винтовок оставили для обучения следующих команд.
Из ящика стола дядя достал два небольших свертка. Монеты звякнули о дерево.
Я развязал тесемку. Внутри лежали серебряные рубли и несколько бумажных кредитных билетов.
— Тридцать рублей каждому. Содержание за месяц вперед.
— Тридцать? — переспросил Семен. — Неужто теперь постоянно?
— Пока числитесь пригодными. Дорожные расходы и жилье во время задания оплачиваются отдельно. Траты на одежду, транспорт, снаряжение и подкуп нужных людей возместят после отчета, в разумных пределах. За особо опасное поручение могут назначить дополнительную выплату. Но это не награда и не деньги на гульбу. Содержание идет за то, что вы обязаны явиться в любой день по первому требованию.
— Дядя, а как быть со станичным начальством? Ежели придет вызов, придется покидать службу. Я пока числюсь в учебной команде, а Семена должны записать в Уссурийское войско, как положено. Там свои распорядки и обязанности.
— Об этом не беспокойтесь. Поначалу вызовы станут оформлять так, чтобы станичное начальство не могло противиться вашей отлучке. Дальше поглядим. Возможно, самого атамана частично посвятим, насколько это дозволено.
Потом мы отправились в военную канцелярию. Почти целый час двое писарей перекладывали бумаги, а пожилой чиновник мудрил с печатями.
Наконец мне вручили свидетельство: с казака Андрея Васильевича Громова подозрения сняты, дознание прекращено, права восстановлены, ведомство ко мне претензий не имеет.
С этой бумагой мы отправились на склад.
Кладовщик Мухин долго изучал опись, потом еще дольше разглядывал меня. Наконец вынес Лебель, Кропачек, тесак и ранец — все мои трофеи с «Метеора».
Отдельно лежал опечатанный сверток.
— Револьвер Шамело-Дельвиня, — пояснил Мухин.
Я проверил печать и убрал сверток в ранец. Надо будет вернуть оружие Албазову.
Винтовки сохранили хорошо: вычистили и смазали. Я разобрал затвор Лебеля, осмотрел канал ствола и нарезы, затем собрал обратно. То же проделал с Кропачеком.
До обеда оставалось время, и следующей остановкой стал чиновник окружного суда, исполнявший нотариальные обязанности. Дядя привел меня туда, чтобы наконец оформить бумаги на курень в Червленой.
Кабинет был заставлен шкафами. На стене висел портрет государя, под ним тикали часы с кукушкой. Чиновник перелистал привезенные бумаги и принялся объяснять то, что я отчасти уже знал.
Сначала доверенному человеку предстояло оформить мои наследственные права. Доверенность составили на Павла Сергеевича Вороновича, человека дяди в Екатеринодаре. Он получал право вступить от моего имени в наследство, составить опись, продать курень и постройки, распорядиться личным имуществом, уплатить долги и сборы, а оставшиеся деньги перевести в Хабаровку или Козловское окружное правление.
Чиновник подвинул ко мне лист.
— Подпись здесь поставь.
Я взял перо, и перед глазами словно возник наш баз. Не такой, каким я видел его в последний раз, когда мы с батей уезжали, а прежний, еще при живой матушке. Она развешивала белье. Отец сидел на широкой скамье и чинил сбрую. На столе у стряпки подходило тесто, в печи потрескивали дрова, варилась саломаха. Я, босой семилетний мальчишка, носился по двору и не ведал ни о Сагалло, ни об Уссури, ни о мире за границами родной станицы.
Рука замерла. Подписью я будто навсегда прощался с прошлым.
— Дом остается домом, пока в нем живет семья, — тихо произнес дядя. — Твоей семьи там больше нет. Но будет здесь, Андрей. Непременно будет.
Я подписал доверенность. Чиновник присыпал чернила песком, стряхнул его и приложил печать.
После обеда дядя выложил перед нами два комплекта документов.
— Теперь знакомьтесь.
По бумагам я стал Алексеем Васильевичем Мирским из Благовещенска, сыном покойного почтового служащего. Окончил четыре класса гимназии, после смерти отца поступил помощником к частному изыскателю Петру Николаевичу Буслову. Умел рисовать, вести маршрутные записи и составлять простые карты.
Семен превратился в Трофима Степановича Бирюка, уроженца Кубанской области, охотника и проводника, нанятого Бусловым для сбора образцов и изготовления чучел.
— Еще раз повторю, — сказал дядя. — В Лончаково вы останетесь казаками. Для службы вы Абиссинец и Рыжий. Во Владивостоке или Хабаровке, но только когда того потребует дело, станете Алексеем и Трофимом. Следующие два дня будете ходить по городу с новыми документами и представляться только по ним.
Он передал нам карту Уссурийского края, несколько выпусков «Известий Императорского Русского географического общества», старые отчеты путешественников, описание Приморской области, наставления по сбору растений и минералов и образец маршрутного журнала.
Я пролистал наставление.
— А если меня попросят определить камень?
— Определяй.
— А если не сумею?
— Скажешь, что окончательное заключение даст ваш начальник после сравнения с образцами.
До позднего вечера мы учили легенды: новые имена, места рождения, маршрут и цель поездки. Я запоминал, как укладывать растения между листами бумаги, чем осадочная порода отличается от изверженной, как вести записи о местности.
Наутро началась работа с внешностью.
Дядя поставил нас перед большим зеркалом.
— Люди редко запоминают лицо. Они помнят папаху, лампасы, походку, оружие и то, как человек держит голову. Снимите с казака папаху, уберите шашку, заставьте сутулиться, и половина знакомых пройдет мимо. Но с новым именем должна меняться и внешность. Хабаровка только кажется далекой от Лончаково. Вас могут приметить знакомые, и тогда весь труд пойдет насмарку. В худшем случае сорвется важное задание.
Он гонял нас из угла в угол: обычным шагом, коротким, широким, быстрым. Приучал не держать руку возле оружия, иначе знающий человек и в сюртуке признает казака. Показывал, как менять поворот головы и взгляд, говорить быстрее или медленнее, убирать привычные слова.
Усы и бороды клеили пахучим составом. Брови слегка затемняли сажей и воском, кожу мазали ореховым настоем.
Мне достались потертый городской сюртук, картуз, очки и накладные русые усы. Под мышкой я носил старую кожаную папку с картами, чуть сутулился и говорил тише обычного.
Семена облачили в грубую куртку, просторную косоворотку, жилет и мятый картуз. К рыжим усам добавили короткую бороду. На плече висела сумка для образцов. Ходить он должен был чуть косолапя.
Два дня мы передвигались по Хабаровке порознь. Даже встретившись, не должны были здороваться или показывать, что знакомы.
В первый день дядя столкнул нас у бакалейной лавки.
Я заметил бородатого человека, разглядывавшего связки сушеной рыбы, и уже хотел пройти мимо. Но тот привычно потер большим пальцем кончики двух других. Семен всегда так делал перед покупкой.
Он тоже узнал меня. Мы разошлись, не подав вида.
Позже дядя сказал:
— Лица вы изменили, а привычки остались.
На следующий день Семен перестал тереть пальцы, а я отучался озираться исподлобья, ожидая засады или неприятностей.
В лавке торговца тканями мое внимание привлекли два отреза сукна: зеленый и бурый. Оба неброские, но однотонная материя оставляла человеческий силуэт цельным. Память Добрецова подсказала другое решение.
После торга я купил по небольшому куску каждого полотна, а в соседней лавке — щелок, железный купорос и моток нити. Сажу раздобыл на кухне, отвар ольховой коры приготовил во дворе дома, ржавой воды набрал из бочки возле кузницы.
Ткань затемнял сажей, корой и слабым раствором купороса, отдельные места высветлял щелоком. Пятна делал разного размера, без правильных кругов и повторяющегося рисунка.
Дядя наблюдал молча.
Покрашенную материю я разложил на пожухлой траве. Лучше всего сработал смешанный рисунок из грязно-зеленого, бурого, серого и темного.
— Один защитный цвет человека не прячет, — объяснил я. — Пятна разбивают очертания плеч, рук и туловища. Глаз видит клочья травы и тени, а не фигуру целиком.
Дядя отошел шагов на сорок и долго рассматривал ткань.
— Для осени годится. Летом понадобится больше зеленого, зимой — другой рисунок.
— Можем купить такую материю?
— Купим. Бери несколько аршин и красители.
— Справу сошью уже в Лончаково. Может, в Козловскую съезжу, там у меня есть знакомый мастер.
— Посмотрим, что получится. Но это всяко лучше однотонной зеленой одежды, тем паче черной. Федюков уже передал мне твою придумку.
Пока приказчик отмерял ткань, я отправился к шорнику. Нужна была мягкая кожа для скрытого патронташа под будущую справу.
На стенах мастерской висели хомуты, уздечки и ремни, в углу стояло старое седло. На полке я увидел мяч, сшитый из плотно подогнанных кожаных долек крепкой вощеной нитью. Внутри, судя по весу, были шерсть и конский волос. Мяч вышел тяжелым, упругим и хорошо держал форму.
— На заказ делал, — пояснил шорник. — Покупатель пропал. То ли уехал, то ли передумал.
Я подбросил мяч на ладони. Для килы подходил отлично, поэтому не сдержался и купил.
На улице Семен посмотрел сначала на мяч, потом на свертки кожи.
— Мы вроде на серьезную службу поступили, а ты первым делом игрушки берешь.
— Отдыхать тоже надо. Да и тренировка это отменная.
С боеприпасами к трофейным винтовкам все оказалось сложнее.
В казенном арсенале сообщили, что патронов ни к Лебелю, ни к Кропачеку нет и не будет. Иного я и не ожидал. Чужие калибры следовало искать у частных торговцев.
В оружейной лавке хозяин долго вертел принесенный патрон Кропачека.
— Редкая штука. Но найти можно.
— Подскажите, где, любезный.
Он осмотрел мой сюртук, очки и папку с картами.
— Есть один человек, связанный с морскими торговцами и китайским берегом. Рубль серебром — и я вас сведу. Дальше сами решайте.
