— Револьвер Шамело-Дельвиня, — пояснил Мухин.
Я проверил печать и убрал сверток в ранец. Надо будет вернуть оружие Албазову.
Винтовки сохранили хорошо: вычистили и смазали. Я разобрал затвор Лебеля, осмотрел канал ствола и нарезы, затем собрал обратно. То же проделал с Кропачеком.
До обеда оставалось время, и следующей остановкой стал чиновник окружного суда, исполнявший нотариальные обязанности. Дядя привел меня туда, чтобы наконец оформить бумаги на курень в Червленой.
Кабинет был заставлен шкафами. На стене висел портрет государя, под ним тикали часы с кукушкой. Чиновник перелистал привезенные бумаги и принялся объяснять то, что я отчасти уже знал.
Сначала доверенному человеку предстояло оформить мои наследственные права. Доверенность составили на Павла Сергеевича Вороновича, человека дяди в Екатеринодаре. Он получал право вступить от моего имени в наследство, составить опись, продать курень и постройки, распорядиться личным имуществом, уплатить долги и сборы, а оставшиеся деньги перевести в Хабаровку или Козловское окружное правление.
Чиновник подвинул ко мне лист.
— Подпись здесь поставь.
Я взял перо, и перед глазами словно возник наш баз. Не такой, каким я видел его в последний раз, когда мы с батей уезжали, а прежний, еще при живой матушке. Она развешивала белье. Отец сидел на широкой скамье и чинил сбрую. На столе у стряпки подходило тесто, в печи потрескивали дрова, варилась саломаха. Я, босой семилетний мальчишка, носился по двору и не ведал ни о Сагалло, ни об Уссури, ни о мире за границами родной станицы.
Рука замерла. Подписью я будто навсегда прощался с прошлым.
— Дом остается домом, пока в нем живет семья, — тихо произнес дядя. — Твоей семьи там больше нет. Но будет здесь, Андрей. Непременно будет.
Я подписал доверенность. Чиновник присыпал чернила песком, стряхнул его и приложил печать.
После обеда дядя выложил перед нами два комплекта документов.
— Теперь знакомьтесь.
По бумагам я стал Алексеем Васильевичем Мирским из Благовещенска, сыном покойного почтового служащего. Окончил четыре класса гимназии, после смерти отца поступил помощником к частному изыскателю Петру Николаевичу Буслову. Умел рисовать, вести маршрутные записи и составлять простые карты.
Семен превратился в Трофима Степановича Бирюка, уроженца Кубанской области, охотника и проводника, нанятого Бусловым для сбора образцов и изготовления чучел.
— Еще раз повторю, — сказал дядя. — В Лончаково вы останетесь казаками. Для службы вы Абиссинец и Рыжий. Во Владивостоке или Хабаровке, но только когда того потребует дело, станете Алексеем и Трофимом. Следующие два дня будете ходить по городу с новыми документами и представляться только по ним.
Он передал нам карту Уссурийского края, несколько выпусков «Известий Императорского Русского географического общества», старые отчеты путешественников, описание Приморской области, наставления по сбору растений и минералов и образец маршрутного журнала.
Я пролистал наставление.
— А если меня попросят определить камень?
— Определяй.
— А если не сумею?
— Скажешь, что окончательное заключение даст ваш начальник после сравнения с образцами.
До позднего вечера мы учили легенды: новые имена, места рождения, маршрут и цель поездки. Я запоминал, как укладывать растения между листами бумаги, чем осадочная порода отличается от изверженной, как вести записи о местности.
Наутро началась работа с внешностью.
Дядя поставил нас перед большим зеркалом.
— Люди редко запоминают лицо. Они помнят папаху, лампасы, походку, оружие и то, как человек держит голову. Снимите с казака папаху, уберите шашку, заставьте сутулиться, и половина знакомых пройдет мимо. Но с новым именем должна меняться и внешность. Хабаровка только кажется далекой от Лончаково. Вас могут приметить знакомые, и тогда весь труд пойдет насмарку. В худшем случае сорвется важное задание.
Он гонял нас из угла в угол: обычным шагом, коротким, широким, быстрым. Приучал не держать руку возле оружия, иначе знающий человек и в сюртуке признает казака. Показывал, как менять поворот головы и взгляд, говорить быстрее или медленнее, убирать привычные слова.
Усы и бороды клеили пахучим составом. Брови слегка затемняли сажей и воском, кожу мазали ореховым настоем.
Мне достались потертый городской сюртук, картуз, очки и накладные русые усы. Под мышкой я носил старую кожаную папку с картами, чуть сутулился и говорил тише обычного.
Семена облачили в грубую куртку, просторную косоворотку, жилет и мятый картуз. К рыжим усам добавили короткую бороду. На плече висела сумка для образцов. Ходить он должен был чуть косолапя.
Два дня мы передвигались по Хабаровке порознь. Даже встретившись, не должны были здороваться или показывать, что знакомы.
В первый день дядя столкнул нас у бакалейной лавки.
Я заметил бородатого человека, разглядывавшего связки сушеной рыбы, и уже хотел пройти мимо. Но тот привычно потер большим пальцем кончики двух других. Семен всегда так делал перед покупкой.
Он тоже узнал меня. Мы разошлись, не подав вида.
Позже дядя сказал:
— Лица вы изменили, а привычки остались.
На следующий день Семен перестал тереть пальцы, а я отучался озираться исподлобья, ожидая засады или неприятностей.
В лавке торговца тканями мое внимание привлекли два отреза сукна: зеленый и бурый. Оба неброские, но однотонная материя оставляла человеческий силуэт цельным. Память Добрецова подсказала другое решение.
После торга я купил по небольшому куску каждого полотна, а в соседней лавке — щелок, железный купорос и моток нити. Сажу раздобыл на кухне, отвар ольховой коры приготовил во дворе дома, ржавой воды набрал из бочки возле кузницы.
Ткань затемнял сажей, корой и слабым раствором купороса, отдельные места высветлял щелоком. Пятна делал разного размера, без правильных кругов и повторяющегося рисунка.
Дядя наблюдал молча.
Покрашенную материю я разложил на пожухлой траве. Лучше всего сработал смешанный рисунок из грязно-зеленого, бурого, серого и темного.
— Один защитный цвет человека не прячет, — объяснил я. — Пятна разбивают очертания плеч, рук и туловища. Глаз видит клочья травы и тени, а не фигуру целиком.
Дядя отошел шагов на сорок и долго рассматривал ткань.
— Для осени годится. Летом понадобится больше зеленого, зимой — другой рисунок.
— Можем купить такую материю?
— Купим. Бери несколько аршин и красители.
— Справу сошью уже в Лончаково. Может, в Козловскую съезжу, там у меня есть знакомый мастер.
— Посмотрим, что получится. Но это всяко лучше однотонной зеленой одежды, тем паче черной. Федюков уже передал мне твою придумку.
Пока приказчик отмерял ткань, я отправился к шорнику. Нужна была мягкая кожа для скрытого патронташа под будущую справу.
На стенах мастерской висели хомуты, уздечки и ремни, в углу стояло старое седло. На полке я увидел мяч, сшитый из плотно подогнанных кожаных долек крепкой вощеной нитью. Внутри, судя по весу, были шерсть и конский волос. Мяч вышел тяжелым, упругим и хорошо держал форму.
— На заказ делал, — пояснил шорник. — Покупатель пропал. То ли уехал, то ли передумал.
Я подбросил мяч на ладони. Для килы подходил отлично, поэтому не сдержался и купил.
На улице Семен посмотрел сначала на мяч, потом на свертки кожи.
— Мы вроде на серьезную службу поступили, а ты первым делом игрушки берешь.
— Отдыхать тоже надо. Да и тренировка это отменная.
С боеприпасами к трофейным винтовкам все оказалось сложнее.
В казенном арсенале сообщили, что патронов ни к Лебелю, ни к Кропачеку нет и не будет. Иного я и не ожидал. Чужие калибры следовало искать у частных торговцев.
В оружейной лавке хозяин долго вертел принесенный патрон Кропачека.
— Редкая штука. Но найти можно.
— Подскажите, где, любезный.
Он осмотрел мой сюртук, очки и папку с картами.
— Есть один человек, связанный с морскими торговцами и китайским берегом. Рубль серебром — и я вас сведу. Дальше сами решайте.
Первую встречу назначили на заднем дворе чайной неподалеку от торговых пристаней.
Я пришел один, в облике Алексея Мирского. Семен ушел раньше, чтобы осмотреть место и подстраховать.
Посредником оказался узколицый мужчина лет сорока в добротном, но засаленном сюртуке. Назвался Григорием.
Он осмотрел оба патрона, прикинул размер и царапнул ногтем край гильзы.
— Найти можно, хотя насчет второго не уверен. Много нужно?
— По сотне на ствол хотя бы. Можно и больше.
— Этот к Кропачеку, знаю. А второй?
— К новой французской винтовке Лебеля.
Григорий вскинул глаза:
— Откуда у молодого человека такие винтовки?
— От прежнего хозяина остались.
— Умер?
— Подарил и уехал. Далеко.
Григорий хмыкнул.
— Принеси Кропачек. Встретимся вечером в доме возле пристани. Французских винтовок хватает, надо проверить, тот ли боеприпас. И деньги не забудь.
Я ушел через торговую улицу, дважды свернул, заглянул в хлебную лавку и только потом вернулся в дом, где мы квартировали.
Семен появился минут через двадцать, войдя со двора.
— За тобой никто не шел. А Григория встретил человек в серой накидке. Перекинулись парой слов и разошлись.
Я пересказал условия второй встречи. Рыжий покачал головой.
— Города разные, Андрюха, а повадки у жулья одинаковые. У нас в Екатеринодаре тоже говорят: приходи вечером и деньги не забудь. Потом бац по башке — и проснется покупатель в канаве без сапог. Это еще ежели повезет.
— Может, он честный торгаш?
— Честные торгуют в лавке, при приказчиках и по правилам. А в доме у пристани ждать станут другие люди. Ты пойдешь, я прикрою. Даже интересно стало на местных прохиндеев поглядеть.
Мы не успели повечерять, когда дядю срочно вызвали. Куда именно, он не объяснил. Во дворе уже ждала коляска, а Федюков передавал кучеру дорожный чемодан.
— Андрей, ты должен попасть на ближайшую «Сунгачу», — напомнил дядя, натягивая перчатки. — Судно отходит завтра. Семен дождется бумаг о переводе и зачислении в переселенческие списки. Потом доберется до Лончаково с оказией.
Вечером я снова приклеил усы, надел очки и потертый сюртук. Кропачек завернул в холстину. Деньги разложил по двум карманам. Французский тесак спрятал вдоль бедра под одеждой. Ходить было неудобно, зато клинок не цеплялся за полы сюртука.
Семен вышел раньше. Он превратился в портового рабочего: грубая куртка, стоптанные сапоги, накладная борода, мешок на плече. Под курткой скрывались револьвер и кинжал.
Мы покинули дом по очереди. К пристаням я шел не спеша. Сумерки сгущались, от реки тянуло сыростью, между складами горели редкие фонари. Из трактиров доносились песни и пьяные голоса. На главной улице еще попадались извозчики, но возле старых складских дворов прохожих почти не осталось.
Указанный дом стоял за бондарной мастерской, возле узкого проезда. Одноэтажный, темный, с тремя окнами на улицу. В крайнем горел свет, а сам посредник ждал у дверей.
— Пришли, Алексей?
— Как видите.
Я показал сверток. Григорий посторонился, приглашая войти.
Комната была почти пустой: стол, несколько стульев, лампа на стене. У стола сидел широкоплечий человек с редкой бородой, еще один стоял у двери в соседнюю комнату.
Внутри было трое. На подходе я заметил тень между штабелями бочек, значит, четвертый караулил снаружи.
— Где патроны? — спросил я.
— Ты сперва винтовку покажи, — ответил широкоплечий. — Как иначе поймем, какие нужны?
Я положил сверток на стол и развязал веревку.
