— Лишь бы поле не промерзло, — сказал я. — На твердую землю худо падать.
— К полудню солнце отогреет, не переживай, — ответил крестный. — А к вечеру, думаю, снова прихватит.
Днем подошел Сашка Меренский с кожаными рукавицами в руках.
— Андрей, разговор имеется.
Мы отошли к конюшне.
— Что такое стряслось?
— Любаша завтра приедет, с батей и матерью.
— Ну и хорошо, поглядит, как ты играешь.
— В том-то и дело. Ежели я перед ней мордой в грязь… Козловские до самой свадьбы вспоминать станут. И Игнат Олегович там будет.
— Ну ты сам в ватагу просился. Играй как умеешь и не думай о видаках.
Он помолчал и прищурился.
— Про свадьбу помнишь? Через десять дней уже. Ты старшим дружкой обещался. Не вздумай опять куда пропасть.
— Не пропаду, — хлопнул я его по плечу.
Первого октября все Лончаково поднялось еще до рассвета.
Трава похрустывала под сапогами, от дыхания шел пар, вода в бадьях и бочках покрылась ледяной коркой. В часовне было тесно от народу, а после службы все повалили на улицу.
Козловские прибывали кто верхом, кто на подводах, было даже несколько колясок. Женщины доставали узлы со снедью. Да и наши расстарались: для гостей напекли рыбников и блинов.
— Что, лончаковские, поле ровное нашли? — подначил кто-то из козловских.
— А то. Не в канаве же играть, — ответил Прохор.
На выгоне поставили длинные столы. Пелагея Александровна принесла круглики с кетой, соленые грузди, хлеб и большой туесок с медом. Нюрка с Сашей напекли блинов и выставили свежепросольную икру, на которую после путины я уже глядеть не мог. Олег притащил пару бутылей молодой медовухи, которая, по его словам, наконец дошла.
К полудню туман расползся, иней начал таять. Земля стала влажной и скользкой, зато падать было не так опасно.
Козловскую молодежную ватагу я высмотрел сразу. Впереди стоял Костя, Любашин двоюродный брат, крепкий парень со шрамом на скуле, с которым мы познакомились еще на Троицу. Рядом вертелся коренастый Митька, тот самый задира, с которого летом начался спор о киле. Тогда он пыжился, что козловские раскатают нас в блин, а их Демьян один стоит всей нашей ватаги.
Они подошли к нам.
— Здорово дневали, лончаковские, — поздоровался Костя.
— Слава Богу, гости дорогие, — ответил Прохор.
Митька подбросил мяч.
— Гляжу, и калеченый ваш все-таки на поле вышел.
— Так рука зажила, а ты больше о себе беспокойся.
— А чего мне беспокоиться? Мы вас и вашим мячом вынесем, коли хотите.
Прохор шагнул к нему, но Костя выставил руку.
— Угомонись, — Костя тихонько ткнул задиру в бок. — Уговор был честно сыграть. На поле и покажем, кто чего стоит.
В стороне стояли Игнат Олегович, Любаша с матерью. Меренский, завидев невесту, принялся разом поправлять пояс, чекмень и папаху.
— Не вертись ты, аки красна девица, — сказал Прохор. — Вроде не кривой, не косой, жених выходит не плохой.
— Только ссытся да глухой, — хлопнул Меренского по плечу Бортеньев.
— Да ну вас, шуты гороховые, — махнул рукой Сашка.
Ровно в полдень на середину поля вышел Петр Петрович Эпов. Рядом с ним встали по одному помощнику от каждой станицы. Отец Филарет благословил игроков.
— Правила знаете. За горло не хватать, лежачего не трогать, кулаками не бить, ногами не подсекать. Если мяч выпал, борьба продолжается. Взяли город — возвращаемся на середину. Игра до трех городов. Вопросы имеются?
— Нет! — отозвались обе ватаги.
Эпов бросил килу высоко над серединой поля.
Первая свалка сразу показала, что легко не будет. Бортеньев сцепился с козловским здоровяком, Медведовский подхватил отскочивший мяч и пустил его через меня к Прохору. Костя сбил меня с ног, однако Меренский успел перехватить передачу, прорвался по краю и первым пересек чужую черту.
— Город!
Лончаково взревело. Любаша захлопала, и Сашка, заглядевшись на невесту, едва не забыл вернуться на середину.
Козловские ответили стремительно. Их Митька подхватил мяч у самой земли, ушел от Олега, прорвался между Истоминым и Зиминым и передал Косте. Тот врезался в нашу линию, протащил на плечах Гришку Найденова и рухнул за чертой.
— Один — один! — взревели станичники.
Митька прошел мимо меня, ухмыляясь:
— Чего, Абиссинец? Не все тебе языком молоть?
— Играй, пока дают.
Дальше поле подраскисло, мы перемазались с ног до головы. Бортеньев получил плечом в грудь, но от замены отказался. Медведовского дважды укладывали в грязь, и оба раза он поднимался и снова лез в борьбу.
Я заметил, что козловские слишком стянулись к Прохору, ожидая очередной передачи через него.
— Саня! — крикнул я и показал на дальний край.
Меренский увел за собой двоих. Прохор отдал мяч мне, я сделал несколько шагов и бросил назад Олегу. Брат проскочил по освободившейся середине и взял второй город.
Козловские сравняли счет длинной передачей. Их крайний поймал килу у самой линии, а Меренский поскользнулся и не успел тому помешать.
— Два — два!
Последний город решал все.
Мы вернулись к середине поля, тяжело дыша, от нас валил пар.
— Илюха, держи Костю, — скомандовал Прохор. — Андрей, следи за Митькой. Саня — твой левый край. Играем, братцы!
Эпов бросил мяч.
Кила несколько раз исчезала под ногами, пока козловский Митька не вырвался вперед. Я догнал его, ударил ладонью снизу по мячу, и тот взлетел из рук к Мельникову. Прохор поймал его на лету, отдал Бортеньеву, а Илюха, приняв на себя двоих, вернул мне.
Я перебросил мяч через головы Меренскому. Сашка поймал на краю, но поскользнулся, и кила выпала. К ней первым метнулся Митька, однако Медведовский нырнул в грязь и кончиками пальцев вытолкнул мяч за его спину. Олег подхватил и бросил Прохору.
Козловские стянулись к нему почти у самой черты. Прохор сделал вид, что пойдет напролом, и в последний миг снова отдал Меренскому.
Сашка вошел в город почти без сопротивления.
— Три — два! Лончаково победило! — объявил Эпов.
Наши взревели.
Меренского подхватили на руки и понесли к столам. Любаша смеялась, а Игнат Олегович поглаживал усы и одобрительно смотрел на будущего зятя.
Костя подошел к нам, переводя дыхание.
— Славная игра у нас вышла.
— Славная, — согласился Прохор и по-дружески хлопнул его по плечу.
Митька стоял рядом мрачнее тучи.
— Еще сыграем.
— Обязательно, — улыбнулся я.
Мы переоделись в сухое и уселись за столы. На блюдах лежали круглики с рыбой, с капустой и грибами, соленая кета и блины. Рядом стояли миски с красной икрой, мед, узвар и горячий чай. Старики обстоятельно разбирали спорные моменты.
Олег выставил свою молодую медовуху. Крестный снял пробу, подержал во рту и одобрительно кивнул:
— Вот теперь другое дело.
— Я же говорил, — просиял Олег.
Меренский сидел рядом с Любашей. Игнат Олегович позволял им разговаривать, но время от времени поглядывал на молодых.
Я подсел к Сашке.
— Ну что, жених, не опозорился нынче?
— Сам же все видел. Любаша сказала, что я лучший на поле.
— А то. Знай наших!
Со стороны реки донесся протяжный гудок. Народ у столов притих. За лесистым мысом показался дым, а затем и нос «Сунгачи».
— Пароход по расписанию только послезавтра должен быть, — заметил Прохор.
К берегу направились караульные. Минюхин позвал меня с Мельниковым:
— Андрей, Прохор, подсобите, народ сейчас с поля рванет к пристани, а у нас проверка пассажиров.
Пароход причалил, загремели сходни. На берег сошли два купца, женщина с ребенком, чиновник в пыльном сюртуке, несколько мастеровых и один рыжий улыбающийся кубанец.
Глава 9. По кубанскому обычаю
Семен заметил меня и разыграл удивление:
— Да чтоб мне провалиться! Никак сам Громов?
Я шагнул навстречу.
— Сема? Рыжий? Вот так встреча. Здорово дневали, братец.
— Слава Богу. Почитай с самой Африки тебя не видел.
Мы крепко обнялись.
— Вы знакомы? — с любопытством спросил Прохор.
— Еще бы, — ответил Рыжий. — В Новой Москве вместе были, потом на одном французском корыте ходили, правда, в кандалах.
— Значит, ты тот самый Семен? Андрей рассказывал.
— Надеюсь, только хорошее?
— В основном.
— Врет, стало быть, — хохотнул Бирюков.
Минюхин откашлялся:
— Разговоры после, сначала документы предъявите.
