Саня стиснул зубы, но не издал ни звука.
— И ты молодец, братец! — громко сказал Семен. — Уважил!
Эпов оглядел обоих, затем посмотрел на вытоптанную грязь.
— Странный у вас обычай.
— Как уж есть, Петр Петрович, — невозмутимо ответил Моренченко.
Степан Анисимович кашлянул в кулак, пряча усмешку.
— С таким празднованием вы друг друга покалечите, — без улыбки сказал Овсянников. — Особливо ты, Моренченко. У тебя и без того плечо перевязано.
— Виноват, Глеб Маркелович. Перестарался малость.
— Глядите у меня.
Овсянников повернулся к Эпову:
— Пойдемте, Петр Петрович.
— Думаете, поверил? — спросил Прохор, когда начальство отошло.
— Ни единому слову, — ответил крестный. — При Петре Петровиче раздувать скандал не стал. Повезло вам, обормоты.
Он поспешил вслед за атаманом.
Нюрка шагнула вперед, и оба ухаря вытянулись перед ней.
— Я вам уже все сказала, — заговорила она негромко, но так, что даже у меня мороз по спине прошел. — Еще раз сцепитесь, к моему двору и близко не приближайтесь.
Семен попытался улыбнуться:
— Анна Григорьевна, да мы вовсе не…
Она обожгла его взглядом, и Бирюков замолк.
— Ты, Саша, уяснил?
— Уяснил, — буркнул Моренченко.
— Вот и славно.
Нюрка развернулась и пошла к столам.
— Эх, хорошо отпраздновали, — сказал Прохор.
Рыжий провел языком по разбитой губе и скривился.
— М-да. От души вышло.
— Не думай, что мы закончили, — бросил Моренченко, окинув его тяжелым взглядом.
— И не думал, — ответил Семен.
Саня шагнул было к нему, но я снова встал между ними.
— Довольно. Мало вам?
На следующее утро нас вызвали в правление. В кабинете уже находились Овсянников и Степан Анисимович. Семен пришел с распухшей губой и синяком под глазом. Моренченко выглядел не лучше: скулу украшала ссадина, левую руку он держал прижатой к боку.
— Думаете, я вчера не понял, что вы из-за юбки сцепились? Дурака из меня сделать решили?
Рыжий и Моренченко молчали.
— Представление устроили, про кубанские обычаи наплели, а сами друг дружке по мордасам наваляли. И все это перед окружным атаманом Эповым, на празднике, возле баб и детей.
— Виноват, Глеб Маркелович, — сказал Саня, опустив взгляд.
— Кто начал?
— Я, — после короткой паузы признался Моренченко.
— Бирюков?
— Так и было, господин атаман. Да только я тоже не удержался. Мог же и отойти…
Овсянников постучал карандашом по столу.
— Арестовывать вас не стану, но без последствий дело не оставлю. Каждому по три наряда. Будете заканчивать гостевой дом: полы, перегородки, печь и двор.
— Есть, — ответили оба.
— Еще раз сцепитесь, оформлю все как положено и отправлю рапорт Эпову. Тогда уже в Козловской станете объяснять про свои обычаи. Уяснили?
— Уяснили, Глеб Маркелович.
— На этом все. Моренченко, ступай. Бирюков, останься, твои бумаги закончить надо.
Семена внесли в станичную книгу. Парамон записал имя, отчество, возраст, прежнее место службы и приметы, отдельно описал оружие. Овсянников определил Рыжего в десяток Макара Остапенко.
— Покуда состоишь в строевой команде и несешь действительную пограничную службу, пойдет жалованье по табельному окладу нижнего чина, — продолжил атаман. — В походе положены кормовые, а когда обзаведешься строевым конем, то и фуражные. До обзаведения хозяйством правление выдаст возвратную ссуду.
Из станичного амбара Рыжему выписали пуд муки, крупу, соль, две связки сушеной кеты, кусок мыла, свечи и кое-какие хозяйственные мелочи, с этим уже можно начинать хозяйствовать.
Вечером Саша позвала меня к себе в горницу. На столе возле окна лежала почти готовая пятнистая куртка. Рядом стояли корзинка с нитками, ножницы и жестяная коробочка с иглами. Рукава пока были прихвачены крупными стежками, вместо пуговиц торчали петельки из белой нитки, а один бок оставался незашитым.
— Уже сшила, что ли? — удивился я.
— Не сшила, только сметала для примерки. Надевай, надо поглядеть, как сядет.
Я снял чекмень и осторожно просунул руки в рукава. Куртка оказалась короткой, чуть ниже пояса. В плечах сидела плотно, но движений не стесняла. Полы Саша сделала без складок, воротник невысоким.
— Руки подыми. Теперь вперед вытяни, будто из ружья целишься.
Я исполнил. Ткань слегка натянулась между лопатками, но не мешала.
Саша обошла меня кругом, поправила плечевой шов и недовольно цокнула языком.
— Здесь еще клин надо поставить. Иначе, когда полезешь через бурелом, по спине разойдется.
Она встала сзади, распорола несколько временных стежков и снова стянула ткань. Затем велела согнуть руки, присесть и потянуться к сапогу.
Я выпрямился. Саша разгладила ткань на груди и распахнула левую полу.
— Гляди, здесь будет глубокий внутренний карман, чтобы ничего не выпало. С другой стороны сделаю поменьше, с клапаном. Под полами будут еще два узких.
— А для ножа?
— И для ножа будет. Только ножны надо подобрать подходящие.
Я несколько раз свел и развел плечи. Куртка нигде не цеплялась и не задиралась.
— Хорошая вещь выходит.
Саша улыбнулась.
— Куртку скоро закончу. Со штанами труднее. На коленях и сзади надо второй слой подложить, а крепкого полотна почти не осталось. И нитки нужны другие: эти после твоего купороса рвутся.
— На днях еду в Козловскую. Зайду к Моисею Абрамовичу. Напиши, чего купить.
Саша усадила меня за стол, взяла лист бумаги и принялась перечислять:
— Два мотка суровой льняной нитки. Тесьмы узкой, темной, аршина три. Пуговиц роговых десятка полтора, гляди, чтобы не блестели… Еще можно взять кусок мягкой кожи, укрепить локти и колени. Только не толстую юфть, а тонкую и гибкую.
Я посмотрел на себя в маленькое зеркало у стены. Пятнистая куртка выглядела непривычно, но в сумраке ее очертания уже расплывались на фоне бревенчатой стены.
— Саша, а капюшон получится сделать?
— Отдельный. Если пришить намертво, будет мешать и собирать воду за ворот. Сделаю на пуговицах, чтобы можно было снять. Только тогда пуговиц бери больше.
Она забрала список, исправила число и снова подала мне.
— Теперь снимай.
Саша подошла, взялась за края куртки и осторожно стянула ее с моих плеч. Потом подняла на меня глаза.
— Что? — спросил я.
— Ничего. Руку давай вынимай.
— Какую?
— Андрей!
Я рассмеялся и наконец снял куртку. Саша аккуратно разложила ее на столе, расправила рукава и проверила временные стежки.
Через пару дней нам предстояло ехать в Козловскую. Семену требовалось оформить предварительный земельный отвод и записаться в поземельную книгу. Макар Остапенко сопровождал его как десятник и подавал от своего десятка прошение.
Дело нашлось и для меня. Овсянников вручил запечатанный пакет с рапортами и ведомостями для окружного атамана.
— Передашь лично Петру Петровичу или его писарю, — распорядился Глеб Маркелович. — Заодно заберешь бумаги, которые окружное правление приготовило для нас. Макар с Бирюковым по земельным делам занят будет.
Так мы и отправились втроем: я, Семен и Макар Остапенко.
В окружном правлении нас встретила привычная канцелярская волокита.
Семен Иванович, урядник, который уже оформлял мой надел, разложил перед нами чертеж новой кубанской улицы.
— Вот здесь предварительный отвод. По соседству с Моренченко, но не вплотную. От двора Громова тоже недалеко. Поставите затесы, вобьете колышки и можете валить лес.
Он постучал пальцем по бумаге.
— Только держите в голове, что пока это только отвод под топор. На днях прибудет войсковая межевая комиссия с землемером, тогда вот и проверят ваши колышки, углы и границы, и все на карту ляжет окончательно. Если предварительная межа заступит на улицу или соседний пай, придется передвигать.
Семен заглянул в план.
— А здесь чего угол такой кривой?
— Потому что мерили на глаз, да все по старым затесам. Землемер на месте разберется. Может, земли у тебя чутка убавится, а может, прибавится, в обиде не останешься.
— Главное, чтобы курень потом двигать не заставили.
— Потому и не лезь близко к меже, — посоветовал Семен Иванович.
Писарь принес еще две книги и целую кипу бумаг. Отдельно требовалось записать выделяемое имущество, прежнее место службы и то, что у Семена пока нет собственного строевого коня.
Рыжий посмотрел на бумаги с тоской.
— Андрей, я отсюда до вечера не выйду.
— Ты ступай по своим делам, — Остапенко кивнул мне на дверь. — Все одно здесь от тебя пользы нет.
Я уже собирался уходить, когда урядник окликнул:
— Постой, Громов. Ты ведь Андрей Васильевич?
— Он самый, Семен Иванович.
