Я сидела в крапиве, Машка жевала мою косу, а он вышел на шум. В тельняшке, хмурый, с молотком в руке.
– Хохлова, – сказал он низко, без приветствия. – Вы всегда так начинаете день?
Я поднялась, отряхнула халат и улыбнулась, хотя крапива жгла ноги.
– Только по четвергам, товарищ полковник. Зато теперь у нас общий забор. Можно считать, мы уже почти семья.
Он ничего не ответил. Просто молча поднял доски, поставил их обратно и прибил гвоздями. Руки у него были… ну, такие, что я невольно задержала дыхание. Широкие, в старых шрамах. Я стояла рядом и подавала ему гвозди. Молча. Без своих обычных шуточек. А когда он закончил и выпрямился, я тихо сказала:
– Спасибо. Я бы сама не справилась.
Он только кивнул и ушел. Но я заметила, уголок рта у него чуть дрогнул. Почти улыбка. Почти.
На четвертый день я испекла пироги. Бабушка стояла рядом, командовала: «Больше лука, Нюта, мужики любят с луком!» – и подмигивала так, будто мы заговорщицы. Завернула три самых румяных в чистую тряпицу, оставила на его крыльце утром, пока он еще спал, и прикрепила записку: «Для поднятия боевого духа. От соседки, которая не умеет тихо жить. А. Х.»
Вечером я видела, как он вышел, взял сверток, развернул. Постоял секунду, понюхал. И… съел один прямо там, на крыльце. Не глядя по сторонам. Я наблюдала из-за куста смородины (да, я иногда шпионю, и что?) и почувствовала странное тепло в груди. Не от гордости.
Просто… он не выкинул. Не вернул. Съел.
А вчера, на пятый день, произошло самое забавное. Я решила полить бабушкины цветы у забора из старого шланга. Шланг, конечно, оказался дырявым, вода била во все стороны. Я вертелась, хохотала, как девчонка, и вдруг – бац! – струя попала точно через забор, прямо ему в спину. Он стоял там с кружкой, в камуфляжных штанах и тельняшке, и, видимо, пытался поймать тишину.
– Ой! – пискнула. – Простите!
Он медленно обернулся. Вода стекала по его волосам, по плечам, тельняшка прилипла к телу. Выглядел он… боже, как мокрый герой из кино. Только вместо улыбки был взгляд, от которого у меня мурашки по коже.
– Анна Егоровна, – произнес спокойно, слишком спокойно. – Вы целенаправленно пытаетесь меня уничтожить или это просто ваш стиль общения?
Я не удержалась и рассмеялась. Громко, от души. Шланг все еще брызгал в руках.
– Скорее второе. Но если вы пригласите меня на рыбалку, я обещаю вести себя прилично. Почти.
Он вытер лицо ладонью и хмыкнул, но я видела, как он покачал головой. Не злой. Скорее… обреченный. Как будто понимал: от меня не отмахнешься.
А сегодня вечером я не выдержала. Бабушка опять подначивала: «Иди, Нюточка, спроси у него, может чего надо».
Я пошла. В желтом сарафане, с косой, которую специально не расплела. Солнце уже садилось, воздух был теплый, пахло сеном и рекой. Подошла к его крыльцу. Он сидел на ступеньке, чинил какую-то рыболовную снасть. Руки двигались уверенно, точно.
– Добрый вечер!
– Не добрый.
– Товарищ полковник, – начала я мягче, чем обычно. – А вы всегда такой приветливый? Или только по вторникам?
Он не поднял голову сразу. Закончил вязать узел, отложил леску и только тогда посмотрел. Взгляд был тяжелый, но уже не такой ледяной, как в первый день.
– Хохлова, – ответил он ровным голосом. – Я сюда не за развлечениями приехал. И вам советую не тратить время.
Прислонилась к перилам, но не наклонилась близко. Не хотела давить. Просто стояла и улыбалась.
– Ой, как страшно, – сказала с легкой иронией, но без привычного нажима. – Меня уже один мужчина бросил, сказав почти то же самое. Правда, ему было двадцать девять. А вы, получается… в два раза опытнее в бегстве?
Он наконец поднял глаза. В них мелькнуло что-то, но не раздражение. Что-то между усталостью и… интересом? Я почувствовала, как внутри у меня все сжалось.
Полгода прошло, как меня бросил парень, ради моей же стройной подружке. А тут, этот суровый дядька с шрамами и взглядом, от которого хочется одновременно убежать и остаться.
– Анна Егоровна, сколько вам лет?
– Двадцать восемь. А к чему вы это?
– О, – произнес он медленно. – Вам двадцать восемь. Мне сорок пять. Разница в семнадцать лет. Это не «опытнее». Это разные поколения.
Не стала шутить про камуфляж и руки. Просто посмотрела на него прямо и сказала тише:
– Может, и разные. Но я не ищу «поколение». Я просто… устала быть тихой. А вы, Федор Матвеевич, выглядите так, будто тоже давно не улыбались по-настоящему.
Он молчал. Долго. Потом кивнул на корзинку, которую я оставила вчера.
– Пироги были вкусные.
Я искренне улыбнулась.
– Рада. Завтра испеку с черникой. Если, конечно, вы не прогоните меня с участка.
Он не ответил. Просто встал, кивнул и пошел в дом. Но перед тем, как закрыть дверь, обернулся:
– Спокойной ночи, соседка.
Я ушла, чувствуя, как колотится сердце. Бабушка, конечно, ждала на крыльце с чаем и вопросами:
– Ну что, Нюточка? Поговорили? Он хоть улыбнулся?
– Почти, бабуль, – ответила, садясь рядом и обнимая ее за худенькие плечи. – Почти.
Внутри у меня впервые за полгода после предательства Сергея что-то теплого шевельнулось. Не надежда. Нет. Просто искра. Маленькая, осторожная. Этот суровый полковник с больной ногой и тяжелым взглядом точно не бросит. Он вообще не из тех, кто бегает.
А я… я вдруг поняла, что мне очень хочется, узнать его ближе.
Глава 3. Соседская война
Три дня после того вечернего разговора на крыльце я пытался вернуть себе хотя бы подобие порядка. Ранний подъем в пять тридцать, холодная вода из колодца на лицо, турка с кофе, удочка и река.
Все как в армии: четко, по расписанию, без лишних мыслей. Только вот мысли теперь были. И какие, мать их.
В первую ночь после того, как Хохлова ушла, а я сказал ей «спокойной ночи, соседка», я впервые за пятнадцать лет увидел сон. Не просто обрывки, а полноценный, цветной, такой, что проснулся я с таким стояком, будто мне опять двадцать пять и я только что вернулся из первого отпуска.
В нем Анюта она была… стоп! Анюта? Какого хрена, Котов?
Ладно, хорошо, в нем Анюта была в том же желтом сарафане, только сарафан медленно сползал с плеч, а она смеялась и тянула меня за тельняшку к реке. Вода была теплой, ее кожа горячей, и когда я наконец прижал ее к себе, она прошептала мне прямо в губы: «Ну что, товарищ полковник, все еще хочешь тишины?»
Проснулся в три ночи, тяжело дыша, с рукой на члене и матом на языке. Пятнадцать лет без снов. Пятнадцать лет после того последнего задания, где я потерял половину взвода и последние иллюзии насчет того, что в этой жизни можно кого-то любить.
А тут, пожалуйста. Девчонка, которая младше меня на семнадцать лет, врывается в голову и устраивает там полноценный порнофильм.
Встал, вышел на крыльцо, выкурил две сигареты подряд и сказал себе вслух:
– Поздравляю, Котов. В сорок пять лет у тебя начался пубертат. Теперь ты будешь ходить по деревне с постоянным стояком, как подросток, который первый раз увидел сиськи. Только вместо сисечек будет соседка в сарафане. Красавец, блядь, что сказать.
На следующий день я увидел ее снова. Она шла по тропинке с корзинкой свежей клубники, напевая что-то веселое. Улыбка была на месте, но я уже научился смотреть внимательнее. Когда она думала, что я не вижу, улыбка гасла на секунду, плечи чуть опускались. Как будто маска сползала. Я знал этот взгляд. Сам такой носил после развода.
А до этого всего был утренний купальный инцидент. Я стоял на своем берегу с удочкой, а она совершенно голая, на том. Вода стекала по ее телу, коса лежала на спине мокрой тяжелой плетью, а грудь…
Черт, я не имел права смотреть, но смотрел. И с тех пор каждый раз, когда она проходила мимо, у меня в штанах начиналось восстание. Я уже ненавидел свои камуфляжные штаны, они ничего не скрывали. Приходилось стоять спиной к ней или быстро садиться.
Сегодня, на шестой день этой тихой войны, я как раз чинил крыльцо, когда услышал рев трактора. Старый «Беларусь» выехал из-за поворота, пыля и чихая. За рулем сидел крепкий парень лет двадцати девяти, загорелый до цвета старой бронзы, в майке и бейсболке задом наперед.
Сашка Молчанов, я уже слышал про него от бабушки Ани: «наш деревенский, с Нютой вместе росли».
Трактор остановился у их калитки. Сашка спрыгнул, широко улыбнулся и сразу заорал на всю улицу:
– Нюрочка! Выходи, красавица! Сено косить будем или сразу замуж?
Из дома выскочила Анюта, уже в другом сарафане, но не менее откровенном, коса болтается, щеки розовые. Она громко рассмеялась и подбежала к нему.
– Санька, ты опять? Я тебе еще в девятом классе сказала: жениться на тебе, это все равно, что корову доить через день. Усталая работа.
Сашка подхватил ее за талию, крутанул и поставил на землю. Она не отстранилась сразу, смеялась слишком громко и слишком старательно.
Я стоял у своего забора, с молотком в руке, и чувствовал, как внутри что-то тяжелое и темное начинает ворочаться. Ревность. Настоящая, взрослая, которую я не испытывал с тех пор, как моя бывшая жена ушла к майору из соседнего полка.
Мне сорок пять, ей двадцать восемь, а я стою тут, как идиот, и сжимаю кулаки только потому, что какой-то деревенский тракторист обнял ее за талию.
Ты серьезно, Котов? Она тебе в дочери годится. Ты должен радоваться, что у нее есть нормальный парень ее возраста, а не старый хромой полковник с кучей шрамов и вечным стояком по утрам.
Но радости не было. Была только злость. На себя. На него. На нее, за то, что смеется так, будто ей действительно весело.
Они работали весь день, я проверял, специально ходил. Сашка косил, Аня собирала в валки, бабушка носила им холодный квас. Я слышал каждое слово. Он шутил про свадьбу, про то, как «давно пора уже детей нарожать», она отшучивалась, называла его «Санька-братушка».
Но я видел: когда он отворачивался, ее улыбка снова гасла. Как будто она играла роль. Как будто боялась, что если перестанет шутить и хохотать, то сразу развалится.
К вечеру Сашка уже грузил сено на прицеп. Я решил, что хватит прятаться. Вышел к забору как раз в тот момент, когда он заводил трактор. Анюта стояла рядом, вытирая руки о сарафан.
Сашка заметил меня первым. Ухмыльнулся еще шире.
– О, новый сосед! Здорово! Слышал, вы полковник? Круто. А я вот тракторист. Зато сено умею косить лучше любого спецназа.
Да, слухи о новеньком в деревне разлетаются быстро, я посмотрел на него спокойно. Очень спокойно. Тот самый взгляд, от которого в части бойцы сразу переставали улыбаться.
– Можно просто Федор Матвеевич.
– Молчанов, Саша,– парень лихо улыбнулся.
– Саша, – сказал я тихо. – Ты сено косишь хорошо. А вот с женщинами… не очень. Особенно когда они не просят.
Сашка моргнул. Улыбка сползла медленно, как масло с горячей сковородки.
– Да я это… по-свойски. Мы с Нютой с детства…
– Вот именно, – перебил. – С детства. А она уже не ребенок. И если ты думаешь, что громким трактором и шуточками ее можно взять, то ошибаешься.
Анюта стояла между нами и смотрела то на меня, то на него. Глаза у нее были большие, удивленные. И… что-то еще было, теплое. Как будто я только что сделал то, чего она сама не могла. Сашка хмыкнул, но уже без прежней бравады.
– Ладно, полковник. Не кипятись. Это не твое дело, а твое дело отдыхать и дышать свежим воздухом.
Он завел трактор, кивнул Ане и уехал. Пыль еще долго висела в воздухе. Я повернулся к девушке, она смотрела на меня так, будто видела впервые.
– Вы… ревнуете, товарищ полковник? Вот это новости!
Я хотел ответить жестко. Хотел поставить на место. Но вместо этого просто сказал правду:
– Не знаю. Но мне это не нравится. Совсем.
Аня не ответила, кивнула, будто услышала что-то очень важное, и ушла к себе. Что вообще на меня нашло? Зачем пролез в чужие отношения? Ты вообще нормальный, Котов?Но ответа я так и не мог себе дать
Ночью я опять не спал.
Лег в одиннадцать, закрыл глаза и тут же увидел ее. Уже не в сарафане. Просто обнаженная, мокрая после реки, стоит на коленях передо мной на крыльце и смотрит снизу вверх с той самой дерзкой улыбкой. «Ну что, Федор Матвеевич, все еще хочешь тишины?»
П
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=74268302&lfrom=174836202&ffile=1) на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
