Череп лопался изнутри. Я буквально физически чувствовал, как мозг перестраивается, меняя местами свои извилины.
Где-то в самом дальнем уголке сознания мелькнула ироничная мысль, моя, настоящая.
Псих, ну ты и кретин. Только что сам себя угондошил…
А потом наступила темнота. Там, в этой темноте, кто-то улыбался. Точно не я.
Глава 3
Голова трещала как черт знает что. Это не было похоже на привычную мигрень, от которой пульсирует в висках, а на заднем фоне постоянно присутствует белый шум. Иное ощущение, незнакомое. Не боль, а давление, будто кто-то сжал мой череп и хочет раздавить его. Черт… Неужели ухитрился разбить себе затылок о бетонный пол бункера?
Открывать глаза не торопился. Во-первых, если сделать это резко, может стать хуже. Проходили, знаем. Во-вторых, мне искренне хотелось верить, что всего произошедшего вообще не было. Никогда я не падал ни в какие коллекторы, никакую светящуюся хреновину в себя не всасывал. Если ради этого нужно лежать, не открывая глаз, то и черт с ним. Просто сама мысль о том, что какая-то непонятная субстанция попала в мое тело… Нет, не пугала. Скорее, бесила неимоверно.
Прислушался к собственным ощущениям. Под спиной – что-то мягкое, пружинистое, знакомое до зубовного скрежета. Моя задница «уехала» вниз, словно провалилась в панцирную сетку кровати. По крайней мере, точно не бетонный пол. Подбородок щекотала колючая суконная ткань. Хм… Шерстяное одеяло? И запах… Так припахивает постель в Инкубаторе. Дезинфицирующее средство, которым обрабатывают все вещи воспитанников. Этот «аромат» я ни с чем не перепутаю.
Медленно разлепил веки. Моргнул несколько раз, чтобы сфокусироваться.
Прямо перед глазами маячил серого цвета потолок с облупившейся штукатуркой. Чуть левее, ближе к углу, виднелось пятно сырости в форме сапога. Его я наблюдал миллион раз. Как и вон ту трещину, похожую на разряд молнии.
Это спальня средней группы в Инкубаторе…
Волной накатило чувство покоя и уверенности. Все нормально, я там, где и должен быть. Лежу себе спокойненько на кровати, которую занимаю уже три года. Но тут же, следом, в башке взорвалось: «Какого хрена?!»
Последнее, что помню, – пол в лаборатории, жидкий огонь по венам, светящаяся хреновина, которая всосалась прямо в мою грудь.
А теперь что?
Осторожно пошевелил пальцами на руках. Нормально, двигаются. Значит, как минимум живой. Не могу сказать, что меня данный факт не радует, но… Как?! Как мне удалось выбраться из бункера, пройти по коллектору, вернуться в интернат и ни черта не запомнить всё это?! Потому что воспоминаний об обратной дороге нет. Ни одного. В башке просто абсолютная пустота.
Медленно приподнялся на локтях. Ну да, интернатская спальня с ее обычной суетой, с десятью железными койками в два ряда. Судя по яркому свету, который льется в окно, подъем уже был.
Некоторые парни встали и заправляют кровати, пара человек еще ворочается в постели. Леха Силач вышел в середину комнаты в одних трусах и майке, теперь пыхтит на полу, отжимается. Он делает это каждое утро. Через две койки от меня Валя Клоп возится в тумбочке, прячет сигареты до утреннего шмона, чтобы не нашли Церберы.
Повернул голову в другую сторону и чуть не подскочил на месте от неожиданности. На соседней кровати сидел Толик Гнус и пристально пялился на меня, гоняя в зубах спичку. Вообще, конечно, кровать его, пусть он на ней делает что хочет. Скорее напряг взгляд Толика. Так смотрят на смертельно больного, но еще опасного тигра, который в любой момент может или сдохнуть, или вцепиться зубами.
– Чё, ожил? Ну ты, Псих, и дал, конечно…
Голос Гнуса прозвучал слишком громко. Так громко, что в башке моментально усилилось давление. Я инстинктивно зажмурился.
– Тише, – выдавил сквозь сцепленные зубы.
– А? Тихо? И так шепчу, – Гнус прищурился. – Ты совсем кукухой поехал, что ли?
Я осторожно принял сидячее положение, хмуро посмотрел на соседа. И только в этот момент понял – в башке царит удивительная тишина. Да, раздражающе давит на виски, но больше нет привычного фонового жужжания мигрени. С детства просыпался с бесячим гулом в голове. А теперь он пропал.
Провел ладонью по лицу, ощупал лоб, виски, затылок. Пальцы наткнулись на засохшую корку под волосами – запекшаяся кровь. И шишка размером с грецкий орех. Значит, головой точно обо что-то бился.
А потом я понял, что лежу в постели прямо в одежде. Той самой, что была на мне ночью. Куртка в грязных пятнах, рваная на спине, треники, футболка. И кеды… Я спал в обуви. В куртке.
Снова напряг голову, пытаясь вспомнить, как оказался в Инкубаторе. Ни черта. Чёрная дыра. Будто кто-то аккуратно вырезал из плёнки кусок и склеил концы.
– Слушай… Во сколько я вернулся? Не слышал случайно? – спросил я Гнуса, который продолжал упорно пялиться прямо мне в рожу.
Тот несколько раз моргнул, вид у него стал удивленным, спичка в зубах замерла.
– Ты чё, Псих, не помнишь? – он подался вперед, наклонился и тихо спросил: – Колись, начал каким-то дерьмом закидываться? Поганое это дело, пацан. Сдохнешь на раз. Не осуждаю, конечно, но стопудово не одобряю.
– Не плети, – осек я Гнуса. – Ничем не закидываюсь, просто реально не помню, как пришел обратно.
– Да ладно… – восхитился сосед. Его чрезвычайно веселило и радовало мое состояние. – Значит, реально не помнишь… Ну ок. Сейчас расскажу. Господа, занимайте места согласно купленным билетам, вы услышите что-то интересное.
Гнус заржал как дурак, потом отполз назад, к стенке, поджал ноги по-турецки. В следующую секунду счастливое выражение с физиономии Толика исчезло, он стал максимально серьезным. Это мне не понравилось еще больше, чем его дебильный смех. Обычно Гнуса ничего не парит, он живет по принципу: день прошел, да и ладно. Но сейчас он явно из-за чего-то парился, только не мог определиться до конца – восхищает его это или пугает.
– Слушай внимательно, Псих. Потому что я тебе один раз расскажу и больше не хочу это вспоминать. Всякое мне приходилось видеть в Инкубаторе, но ты меня ночью удивил. А я сильно нервничаю, когда чему-то удивляюсь. Ясно?
Я кивнул – к горлу сразу подкатил ком тошноты.
– Часа в три ночи… – Гнус понизил голос еще больше. – Часа в три ночи дверь открылась. Без скрипа, аккуратно. Я как раз только сходил в сортир. Чертов компот… Точно из какого-то дерьма его сварили… В общем… Лежу, таращусь в потолок, слушаю, как кишки в узел заворачиваются. И тут – шаги. Я уж думал, Церберы явились. А потом смотрю – ты.
Толик ткнул в меня пальцем. Будто я с первого раза не понял, что речь идет о моей персоне.
– Заходишь медленно. Останавливаешься посреди комнаты. И стоишь. Просто стоишь. Минуту, наверное. В темноте, грязный как чёрт из болота. Я лежу, никого не трогаю. Думаю – щас он сядет на свою койку и заснёт. А ты, сука, не садишься. Ты стоишь.
Силач прекратил отжиматься, поднялся на ноги и замер, уставившись в нашу с Гнусом сторону. Клоп у тумбочки тоже замер. В спальне стало тихо. Все, оказывается, слушали.
– А потом, – Гнус выдержал паузу, обвел пацанов торжествующим взглядом, будто он стал свидетелем чего-то очень серьезного. – Ты медленно повернулся на месте, вокруг своей оси. Ага… У тебя глаза, Псих… они блестели, что ли. Сказал бы – светились, но у нормальных, обычных людей зрачки не светятся. И ты улыбнулся.
– Я не улыбаюсь, – эти слова вырвались у меня на автомате.
– Ну вот именно. Ты не улыбаешься. А тут вдруг – улыбался. Широко. С зубами. И сказал… – Гнус вдохнул, выдохнул. – Басом таким, аж до печенок пробрало…
– Сказал что?
– «Как же я ненавижу вас, сраные людишки», – Гнус выдал это, копируя интонацию. Получилось плохо, но даже его жалкое подражание заставило меня напрячься. – Ага. Прикинь? С каким-то… театральным акцентом, что ли. Как сцена из старого кино.
Я молчал.
– А потом, – продолжил Гнус, – ты заржал. Громко. На всю спальню. Как будто услышал самую смешную в жизни шутку. И рухнул прямо как стоял – в куртке, в обуви, лицом в подушку. Захрапел сразу.
– Заржал… – повторил я тупо.
– Заржал, ага. Силача вон спроси или остальных. Многие проснулись. Мы реально думали, у тебя совсем кукуха отлетела. Хотели даже Церберов позвать, мало ли. Потом решили не вмешиваться. Ты же псих, что с тебя взять? Да еще этот кипиш ночью был? Не слышал?
– Шмонали меня? – спросил я резко, уходя от разговора о драке.
– Что? – искренне удивился Гнус.
– Карманы. Куртку. Шмонали меня? Я же вас знаю, стопудово пролазили.
– Ты совсем больной? – Толик выпятил глаза. – К тебе подойти ссали. У тебя глаза как будто светились, я тебе говорю. Никто не рискнул.
Я несколько секунд молча пялился на Гнуса, потом откинулся обратно на подушку. В голове никак не укладывалось все, что рассказал сосед. Звучало это как полный, абсолютный бред. В любом случае надо вставать. Еще минут десять, и примчатся Церберы проверять, все ли отреагировали на сигнал подъема.
Повернулся на бок, принял сидячее положение, спустил ноги на пол. Еще немного потупил, потом встал и потянул на себя одеяло с подушкой. Собрался заправить постель. Но уже в следующую секунду плюхнулся обратно на задницу, подушку резко вернул на место, чтобы никто не успел заметить, что под ней лежит. Особенно Гнус.
А там лежало. То, чего здесь, в интернате, быть не должно. Та самая черная тетрадь из бункера. Дневник, который вел неизвестный мне тип.
Я медленно сунул руку под подушку. Мысленно твердил одно и то же – пусть мне померещилось. Ни хрена. Пальцы нащупали твердый прямоугольный предмет.
Быстро оглянулся по сторонам. Силач снова вернулся к отжиманиям, Гнус ковырялся в зубах, уставившись в противоположную сторону, остальные тоже были заняты своими делами.
Аккуратно, стараясь не привлекать ничьего внимания, вытащил тетрадку и сразу сунул ее под матрас. Заначка тоже не особо надежная, но лучше там, чем под подушкой. А вообще, по-хорошему, дневник надо перепрятать в такое место, где никто не бывает. Сегодня – среда, Церберы будут шмонать на отшибись. Чисто просмотрят тумбочки. А вот в пятницу, перед выходными, перевернут всю спальню с ног на голову.
Я встал, заправил постель, снова уселся на койку. Попутно пытался изо всех сил вспомнить хоть что-то. Имею в виду, о своем возвращении. Ничего у меня не вышло.
– Гнус, – тихо позвал соседа.
Тот моментально сорвался с места, резко придвинулся ко мне и заглянул в мои глаза. Наверное, пытался найти остатки ночного свечения.
– Чего, Псих? Говори. – Голос у Толика все равно звучал немного возбужденно.
– Слушай… И много пацанов проснулось, когда я пришел?
– Хм… – Толик задумчиво почесал указательным пальцем бровь. – Я, Клоп, Силач… Еще Шкет, по-моему…
Гнус обернулся к парню через три кровати от нас. Шкет был самым младшим в средней группе и самым мелким, за что и получил свое погоняло.
– Эй, Шкет… – начал было сосед.
Я подался вперед, схватил его за руку. Вроде бы совсем не сильно.
– Заткнись! Чё ты орешь на весь этаж? Просто уточнил. Не надо об этом по сорок раз говорить. А еще лучше – вообще не надо говорить. Ясно?
Толик нахмурился, посмотрел на меня, опустил взгляд на мои пальцы, сжимавшие его запястье. Потом резко побледнел и прошипел сквозь зубы:
– Эй, Псих, грабли-то убери. Больно! Сука, реально больно!
Я молча отдернул руку. На коже Гнуса остались лиловые следы. Мы оба уставились на них так, будто видим что-то невероятное. Хотя, по сути, так оно и есть. Потому что никаких следов быть не должно. Я схватил Толика еле-еле, чтобы остановить.
– Ну ты… сука… – Толик прижал конечность к груди и принялся ее баюкать. – Голову лечи, Псих. Чуть запястье не сломал. Понятия не имел, что ты у нас такой сильный…
Я не знал, что сказать в ответ, потому что сам пребывал в тихом ахере.
– И чего завелся? – продолжал сосед. – Никому не интересно, что ты исполнял ночью. Успокойся. А то, что глаза блестели… Так-то вообще не факт. Может, свет с улицы так упал. Часов в двенадцать во дворе кипиш был. Церберы метались как ненормальные. Я так понял, кто-то посторонний пробрался на территорию, и что-то там случилось. Они потом фонари до утра не отключали. Так, может, мне то свечение вообще померещилось. Всё, не ссы. Силач с Клопом и Шкетом только твой смех слышали и дебильное высказывание. Но ты же Псих, кто на это обратит внимание?
Гнус высказался и отвернулся в другую сторону. В тот же момент из обшарпанного динамика на стене раздался бодрый мотив государственного гимна. Следом – раздражающе счастливый голос диктора.
– …великий день, граждане Евразийской Конфедерации! – жизнерадостно вещал какой-то придурок, источая казённый энтузиазм. – Сегодня мы отмечаем праздник Авангарда! Ровно пятьдесят лет назад Девятка впервые предстала перед миром, поклявшись защищать покой Конфедерации! Давайте же возрадуемся, что эти одарённые заботятся о нас. Апогей, чей Дар остановил десятки цунами, предотвратил сотни землетрясений, спас миллионы граждан Конфедерации… Горнило, чьё разящее пламя за последние десять лет очистило неимоверное количество гнёзд преступности… Панацея, светлый ангел, который с помощью своего Дара исцеляет ежедневно тяжелобольных детей…
Дальше диктор перечислил остальных – Стикс, Штиль, Бастион, Мираж, Пульс, Вектор. У каждого – список добрых дел. Все безупречные. Все идеальные. Сокровища нации.
Я потер виски пальцами. Давление все еще оставалось, но уже не такое сильное. Зато до кучи появилось кое-что другое. Мне вдруг показалось, что мой слух стал… как бы это сказать… острее, что ли… Голос чёртова диктора буквально ввинчивался в мозг, будто он талдычит свою речь прямо мне в ухо.
А ещё… Я вдруг слишком сильно начал чувствовать запахи. Например, запах Клопа. Причем это был не физический «аромат», не телесный, а что-то другое.
Кисло… Да… Как от прокисшего молока.
Но, самое поганое, я четко понимал, что чувствую его вовсе не носом, не обонянием. Этот запах сразу сформировался в моей голове.
Повернулся к Гнусу. Прислушался к ощущениям.
Твою мать… Такая же хрень…
От Гнуса тоже пахло. Чем-то тёплым, металлическим. Похоже на слегка нагретый на солнце медный пятак…
Я закрыл глаза. Запахи не пропали – только сместились куда-то на периферию.
Что со мной? Какого хрена происходит?
Потупил еще пару минут, а потом списал это на удар головой. На последствия падения. Это было разумное объяснение. Я в него почти поверил.
Почти.
В коридоре раздался резкий, неприятный голос:
– Подъём, тунеядцы! Шевелите задницами! Сначала общее построение, потом зарядка и только после этого завтрак. Кто не работает, тот не ест. Все помнят?!
В дверях нарисовалась массивная фигура.
Зубов. Старший воспитатель сегодняшней смены. Бывший военный, списанный по ранению – у него правая нога чуть подволакивает, но это не мешает ему гонять нас как здоровому. Жёсткий, сухой мужик с квадратным подбородком и взглядом замороженной рыбы. Он единственный, кого мы зовем по фамилии. Потому что если узнает, что дали кличку, будет локальный трындец.
В мужском интернате преподавательский состав подобрали соответствующий. Женщин во всём заведении числится всего две – пожилая учительница литературы и библиотекарша. Остальные сотрудники – отставные военные, бывшие охранники из колоний, надзиратели на пенсии. Разговор у них с воспитанниками всегда короткий. И всегда – болезненный.
– Пять минут на умывание! – рявкнул Зубов. – Разбор инвентаря на заднем дворе! Сегодня драите территорию до блеска!
Его взгляд остановился на мне.
– Рубин? А ты чего, мать твою, в верхней одежде дрых?! И почему весь в грязи?
Гнус рядом тихо хмыкнул и отвернулся. Сосед, конечно, тот ещё фрукт, но в данной ситуации меня сдавать не будет. Не из благородства – просто потому, что в Инкубаторе все стучат тихо. Если Толику придет в голову мысль слить мои ночные похождения, он сделает это позже, без свидетелей.
– Я задал вопрос, Рубин. – Зубов прошёл вглубь спальни, остановился в двух шагах от моей койки.
Голос у него был ровный, спокойный. Такой спокойный, что хотелось встать и сразу самому пойти в карцер.
