– Да это еще вечером, перед отбоем случилось. – Я уставился в лицо Церберу с максимально искренним выражением на физиономии. – Решил побегать. Вы же знаете, страсть как люблю бегать. Дождь прошел, на очередном кругу поскользнулся и прям в грязь упал…
И тут снова появился он, этот дебильный запах. Вернее, не этот. А другой, но снова прямо в башке.
Что-то вроде сырого металла с примесью горелого пороха. Не такой, как от Гнуса. Совсем не такой. Тяжёлый, плотный, будто кто-то поднёс мне под нос гильзу от автоматного патрона.
Зубов. Запах шел от Зубова.
Я понял это сразу, без всяких сомнений. И ещё я понял – он не верит. Ни одному моему слову.
– Бегал, значит, – Зубов прищурился. – И сразу с утра пораньше напялил куртку?
Спокойно. Главное – спокойно. Не отводить взгляд.
– Я в ней спал, Иван Сергеевич. Холодно вчера было, отопление еще не включили. Завернулся, чтобы не замерзнуть.
Запах изменился. Металл никуда не делся, но к нему добавилась тонкая кислая нота – как от давно немытой бутылки из-под молока. Сомнение. Чёткое, осязаемое. Зубов колебался.
– А что случилось, Иван Сергеевич? – постарался я, чтобы голос звучал максимально тупо и заинтересованно. – Мы ночью крики слышали во дворе, сирену.
Зубов смотрел в упор. Молчал секунд десять. В тишине было слышно, как за окном наш интернатский дворник скребёт асфальт.
– Старшегруппников ночью отмудохали, – наконец произнёс воспитатель. – Говорят, вышли во двор подышать. А на них налетела толпа неизвестных. Отделала и убежала. Странно, не находишь, Рубин? Какие-то неизвестные пробрались на территорию, чтобы дать звездюлей троим старшегруппникам.
Я мысленно поставил себе пять баллов за сообразительность. Это мудачье повело себя как и ожидал. Выдали первую попавшуюся очень дебильную историю, лишь бы не признаваться, что их отметелил какой-то середнячок. Да еще в одно лицо. Конечно, Церберы в эту чушь не поверили, но разбираться не станут.
Внешне я оставался совершенно спокойным.
– Странно? – пожал плечами. – Да всякое бывает. Вы же знаете, по соседству у нас кадетский корпус. Расстояние небольшое, километров десять. Может, Бурый и там успел завести «друзей». Все ведь в курсе, что старшаки в самоволку часто ходят.
Запах Зубова снова изменился. Кислота усилилась, металл отступил. Появилось что-то новое – едва уловимая горьковатая нотка, похожая на дым прогоревшего костра. Воспитатель чувствовал себя неуютно. Я вслух сказал то, о чем вообще-то не принято говорить. Что старшегруппники позволяют себе нарушать правила Инкубатора и всем на это насрать.
Самое поганое – я вообще не мог понять, каким образом по этим запахам определяю эмоции и едва ли не читаю мысли. Может, на самом деле просто реально поехала крыша? Сижу тут себе, сочиняю всякую дичь.
– Кадетский корпус, – протянул Зубов. – Ну да, ну да… Деткам богатеев делать больше нечего, как бегать по интернатам и бить морды всякому отребью. Хотя…
Цербер на мгновение задумался. Про самоволки он знает прекрасно. Как и про то, что старшаки частенько наведываются в город. Там они реально могли столкнуться лоб в лоб с кадетами, подраться или просто сцепиться между собой.
Зубов вдруг резко повернулся и посмотрел на Гнуса.
– А ты что скажешь? Рубин всю ночь в спальне был?
Толик небрежно пожал плечами:
– Так точно, Иван Сергеевич.
Физиономия у Толика была настолько искренней, что даже я поверил. Зубов хмыкнул, покачал головой, о чем-то размышляя.
Я с удивлением понял, что его запах окончательно поменялся. Стал спокойнее. Воспитатель мне поверил.
– Ладно. – Зубов недовольно поморщился. – Если упал, дойди до медпункта. И переоденься, мать твою. Чтобы я тебя в этом рванье на построении не видел.
Он развернулся и пошёл к двери. У выхода притормозил, обернулся через плечо.
– И вот ещё что, Рубин. Если узнаю, что ты мне соврал… Сам знаешь, какое будет наказание.
Как только дверь за Зубовым захлопнулась, все середнячки облегчённо выдохнули. Я тоже. Мне показалось, гроза миновала. Зря я так подумал.
Глава 4
Я старался особо не отсвечивать и не попадаться на глаза вообще никому. В столовой забился в дальний угол, за пять минут закинул склизкую овсянку в рот и быстро смылся на улицу. Проблема в том, что чёртовы запахи преследовали меня теперь повсюду. В моей голове творился какой-то бразильский карнавал из ароматов, которые сначала формировались в сознании, а только потом раздражали обоняние. Это реально было невыносимо. Особенно в столовой, где и без того отвратно воняет несвежей жратвой. Потому и сбежал.
Запах подгоревшей каши мешался с уксусной кислотой, жжёной резиной, горячим металлом и чёрт его знает ещё какой хренью. Через полчаса после пробуждения я просто уже перестал пытаться дать определение очередному аромату. Вернее, я вообще не хотел ничему давать определение, эти образы появлялись в голове сами. Горячий металл… Да чёрт его знает, как он пахнет. В душе не имею понятия, почему пришло именно это сравнение.
На завтраке я не увидел ни Бурого, ни его дружков. Либо они вообще решили не идти в столовую, либо сделали это раньше. И слава богу. В моём состоянии только кретинов-старшаков не хватает.
После скудного перекуса нас отправили убирать территорию, как и грозился Зубов. На улице было пасмурно. Серое сентябрьское небо давило на верхушки тополей. С востока тянул сырой ветер, нёс запах дыма из котельной за хозблоком. Под ногами хлюпала грязь, перемешанная с опавшими листьями. Уже неделю с неба лилась какая-то срань. Не дождь, а мелкая морось. Из-за этого территория Инкубатора выглядела как засранное болото.
Воспитанники с угрюмыми лицами разбирали инвентарь. Грабли, совковые лопаты, чёрные мусорные мешки, мётлы. Перспектива половину дня провести на улице, лазая по жидкому месиву, которое покрывало даже асфальт, не улыбалась никому. Другой вопрос – наше желание мало кого волновало.
Зубов, естественно, ошивался тут же. Расхаживал по дорожке, которую уже успели расчистить, поигрывая зажатой в руке резиновой дубинкой. Со стороны всё выглядело так, будто мы – рабы на плантации, а он – надсмотрщик.
Я подошёл к дежурному, взял у него метлу и упаковку плотных пакетов. Огляделся, выбрал самую отдалённую, а соответственно, самую грязную часть двора, и двинул туда. К счастью, никто не пытался со мной разговаривать, никто не совался с дебильными шуточками. Моя репутация играла мне на руку. Даже среднячки, которые три года провели со мной бок о бок, держались подальше. Чёрт его знает, что у Психа в голове. И дело даже не в сегодняшней ночи. Так сложилось с первого дня.
А в башке реально творился полный трындец. Стоило выйти на улицу, как к запахам добавилась ещё одна хрень.
Я смотрел на пацанов и видел их не совсем так, как раньше. Вокруг каждого вилась тонкая, едва заметная дымка. Словно от разогретого асфальта поднимается марево. Только разных оттенков.
Например, от Гнуса, который топтался у мусорных баков, тянуло тусклым, серым. От Клопа, который с тоскливым видом скрёб граблями в дальнем углу, – тоже серым, но с прожилками мутно-жёлтого.
Когда увидел эту страсть, сначала чуть не взвыл, честное слово. Подумал, начались галлюцинации. Вот стоит Толик, а вокруг его тела колышется серое марево. Ну как тут не свихнуться?
Но самое поганое – где-то в самом далёком закоулке сознания появилось и начало крепнуть понимание: цвета, как и запахи, привязаны к конкретным эмоциям. Если Гнус со скучающим видом активно делает вид, будто занят уборкой, а сам ни черта не делает, скорее всего, серый означает лень или полное равнодушие к происходящему.
Клоп… Клоп всё утро метался возле своей тумбы с пачкой сигарет, прятал её, затем перепрятывал, потом снова доставал и думал, куда бы заныкать получше. Выходит, ему плевать на уборку, но желтоватые всполохи означают тревогу. Пацан весь извёлся в думках, не найдут ли его тайник Церберы.
Проверил себя ещё раз. Отвёл взгляд от Клопа, посмотрел на Шкета. Тот сосредоточенно копался в куче старых мешков, что-то бормотал под нос. Никакой дымки. Пусто.
Значит, эта хрень появляется не всегда. Только когда человек испытывает сильные эмоции или на чем-то зациклен.
Не знаю, что со мной сотворила «медуза» из бункера, но эффект получился занятный. И бесячий. Больше бесячий, если честно. На фоне и без того дерьмовой жизни только вот такой дичи не хватает. Сначала запахи, потом цветные дымки. Что следующее? У меня вырастет ещё одна голова?
Я мотнул башкой, отгоняя лишние мысли. Хватит. Работать надо. Иначе Зубов заметит, что стою столбом, и приложит дубинкой промеж лопаток.
По всем законам мироздания поганый день просто обязан был стать ещё поганее. Не прошло и десяти минут, как во дворе появились мои «друзья» старшеки. Первым пришёл Бурый. Взял инвентарь у дежурного, отошёл подальше от Зубова, чтобы не маячить у него перед глазами.
Выглядел Ким впечатляюще. На переносице – толстый белый пластырь, под ним – раздувшийся бугор. Сама переносица свёрнута набок, кость явно повреждена. Оба глаза заплыли фиолетово-чёрным до самых скул. Бурый раздраженно зыркал на всех, ни с кем не разговаривал.
Следом за самым главным предводителем мудаков явился Зуб. Его левая рука была обмотана чуть ли не до плеча и покоилась на медицинской повязке. Правая нога – в фанерной шине, перетянутой бинтом. Передвигался тощий придурок медленно, опираясь на самодельный костыль. Лицо у Зуба было каким-то распухшим, слишком бледным. Этого, похоже, обезболивающим накачали от души – глаза стеклянные, как у дохлой рыбы.
Естественно, в таком состоянии активно заниматься уборкой Зуб не мог, поэтому ему вручили мусорный мешок и велели стоять рядом с Бурым, чтобы тот скидывал мусор.
Кабан тоже припёрся. Он замер возле дружков с мрачным видом, всячески пытаясь спрятать перебинтованную правую руку. Ему было стрёмно выглядеть побитым. Половину лица Кабана украшала приличных размеров ссадина. Такое чувство, будто придурка тёрли мордой об асфальт, и теперь у него остались следы.
То, что троица уродов явилась на уборку, говорило лишь об одном – они и правда ни черта не рассказали Церберам. Вернее, рассказали, но совсем не то, что произошло на самом деле. Дебильную историю о неизвестной группе, напавшей в ночи. Впрочем, меня это вполне устраивало.
Первые минут десять я старался не попадаться им на глаза. Отчего-то имелось опасение, что наша встреча, даже во дворе, на глазах у кучи свидетелей, ничем хорошим не закончится. Я боялся этого. Реально. Не за себя, а за них. Потому что стоило только подумать о ком-то из троицы Бурого, внутри поднималась неконтролируемая злоба. Я, конечно, никогда не был уравновешенным человеком, но сейчас меня просто крыло со страшной силой. В голове словно начинала пульсировать красная лампочка, и тихий голос, подозрительно похожий на мой собственный, тихо шептал прямо в мозг: «Убей их… убей их всех…»
Я успешно изображал из себя человека-невидимку около получаса. А потом это всё-таки произошло. Я понёс свой мусор к общей куче и почти лоб в лоб столкнулся с Бурым.
Стоило Киму увидеть меня, вокруг него буквально полыхнуло цветным маревом.
Это была тяжёлая, густая дымка, замешанная сразу на двух цветах – тёмно-багровый, почти чёрный, и поверх него ещё один, мутно-розовый, будто разведённая водой кровь.
Ненависть. Сука, я буквально кожей ощутил, как сильно он меня ненавидит. А под ней – стыд. Тот, из-за которого люди идут на убийство, лишь бы никто не узнал об их позоре.
Я замер, таращась на Бурого, как идиот. Не мог отвести взгляд от его башки. Потому что в моей собственной голове вдруг начала выстраиваться схема, как, куда и с какой силой надо стукнуть этого парня, чтобы он сразу же отдал концы, от одного единственного удара.
Бурый тоже стоял истуканом, с мешком в руке, и не сводил с меня глаз.
Неимоверным усилием воли мне удалось взять себя в руки. Я бросил свой мусор в кучу и очень быстро отошёл в сторону. Искушение сделать то, что шепчет голос в голове, стало просто невыносимым.
Однако именно в этот момент у Бурого, похоже, напрочь отключились все инстинкты. Он опасности не почувствовал. Его только продолжала накрывать ненависть, замешанная на стыде. Придурок скривился, зыркнул в сторону Зубова, который топтался в тридцати метрах от него. Потом медленно, вразвалку, двинулся ко мне.
– Подметай, – процедил Ким, поравнявшись. Встал так, чтобы закрыть спиной от Зубова наш дуэт. – Работай метлой, Псих. Работай, урод.
А я и так работал. Методично скрёб по земле и считал в голове. Раз, два, три… Старался успокоиться.
Бурый подошёл ближе. Пахло от него потом, куревом и чем-то химическим, вроде мази для синяков. А ещё – блевотиной. Никаких мокрых металлов или патронов. Стыд старшека отвратительно вонял самой обычной человеческой блевотиной.
Я тихонько сдвинулся в сторону, стараясь не дышать носом. Ни черта не помогло. Запах появился в голове и уходить оттуда не собирался.
Цветная дымка вокруг Кима сгустилась, потемнела ещё сильнее.
– Ты, сука, думаешь, всё закончилось? – прошептал он, почти не шевеля губами. – Думаешь, если Церберы ни хрена не узнали, всё, живи спокойно?
Я не ответил. Продолжал механически сгребать листья в кучу.
– Я тебя достану, Псих, – голос у Бурого стал ещё тише. – Не сегодня, так завтра. Не завтра – через неделю. Ты у меня кровью умоешься. Захлебнёшься в ней. Понял, урод? Ты уже труп. Просто пока ещё не лежишь в земле.
Из-за спины Бурого появились ещё двое – Зуб и Кабан. Заметили, что их дружок разговаривает со мной и решили присоединиться. Ну конечно. Эти тоже не в состоянии смириться с поражением.
Оба молчали и пялились прямо на меня. Только на меня. Вокруг Зуба клубилось тускло-багровое облако, размытое обезболивающим. Вокруг Кабана – плотное, почти чёрное. Ненависть у переростка была не такая, как у Бурого. Без стыда. Чистая, тупая, животная.
– Слышишь, мудила? – Бурый не успокаивался.
Я поднял голову. Посмотрел ему в глаза.
– Понял, – мой голос звучал спокойно.
Ким на секунду замер с приоткрытым ртом, бестолково хлопая глазами. Этот придурок реально думал, что я испугаюсь и не посмею поднять взгляд. Видимо, ночное происшествие он списал на состояние аффекта, в котором среднячку удалось заломать троих старшаков.
– Ты чего радуешься, Псих? – прошипел Бурый.
А я как бы не радовался. Даже не пытался. Просто смотрел на придурка и видел ещё кое-что.
Под его ненавистью, под багровым пятном, под тщательно подавляемым стыдом пряталась тонкая, дрожащая жёлто-серая нитка. Совсем тоненькая, почти скрытая. Но она была.
Бурый боялся.
Он просто до усрачки боялся того, что произошло ночью. Того, как он стоял с разбитой рожей и скулил. Он боялся, что это повторится. И что я видел его поражение.
Твою мать. Твою, сука, мать! Я реально вижу настоящие чувства и эмоции, которые люди прячут даже от самих себя! Кто я вообще такой? Что я такое?
– Да ты… – Бурый сделал ещё один маленький шажок в мою сторону.
Зуб и Кабан быстро встали плечо к плечу, чтобы полностью закрыть Зубову обзор. Идиоты… Они на полном серьёзе подумали, будто Ким сейчас что-то мне сделает. Не особо травмоопасное, слишком много свидетелей, но хоть что-то.
– Молчи, – сказал я тихо. – Просто молчи. И уходи.
Меня начала колотить мелкая дрожь. От того напряжения, с которым приходилось держать контроль над телом и разумом. Голос в голове уже не просто шептал, он бесновался и орал благим матом: «Да что ты стоишь?! Давай, кончи его. Он же ссыкло. Бей в кадык. В кадык бей, говорю! Мгновенная смерть!»
И тут накрыло уже меня. Я вдруг понял, что смеюсь. Гогочу, как идиот. Просто сама ситуация была неимоверно смешной. Мне так показалось. Раньше я был Психом, потому что меня так назвали, а теперь – реально псих. Говорю сам с собой, вижу какую-то хреновину. Я сошёл с ума. Какая, сука, досада.
Бурый буквально завис. Стоял и пялился на меня, хлопая глазами. Видимо, никак не мог понять, что смешного во всей ситуации. По его ошалевшей роже было видно – придурок реально не знает, как реагировать. То ли добавить пару-тройку угроз, то ли врезать мне, то ли вообще свалить от греха подальше.
Гением Ким никогда не был, иначе не попёрся бы сейчас устраивать разборки, но конкретно в этот момент в его башке, похоже, сработал какой-то остаточный инстинкт самосохранения. Мой смех его напугал. Дымка вокруг Бурого дрогнула, багровое пятно на секунду поблекло, а жёлто-серая нитка страха запульсировала и стала толще.
Бурый молча, без каких-либо вопросов или пояснений резко крутанулся на месте и пошёл прочь. Даже в рожу мне не плюнул напоследок. Хотя, уверен, ему сильно этого хотелось. Просто отступил, как отступает собака, когда чувствует, что зверь по ту сторону забора крупнее, чем ей показалось поначалу.
Зуб и Кабан на пару секунд замешкались, растерянно переглянулись, а потом поспешили удалиться за своим предводителем. Оба явно не поняли, что произошло, только чуяли, что расклад снова вышел не в их пользу. Кабан вообще выглядел так, будто у него в голове сгорели последние два нейрона.
Я выдохнул. Только сейчас понял, что всё это время не дышал полной грудью. Метла в руках слегка дрожала, как и сами руки.
Ржать я перестал так же резко, как и начал. Стало не смешно. Стало погано. Голос в моей голове только что орал и требовал вбить придурку Киму кадык в горло, и я еле сдержался, чтобы не сделать этого, – вот что по-настоящему настораживало.
Кем я становлюсь? Что за хрень со мной творится?
«Тряпка… Конченых надо мочить…» – снова пронеслось в башке, но потом, к счастью, всё затихло. Приступ сумасшествия закончился так же внезапно, как и появился.
Честно говоря, имелось у меня подозрение, что в башке трындит кто-то другой, как было в бункере. Если бы не одно «но». Когда перед моей физиономией летала светящаяся медуза, голос точно не принадлежал мне, он был чужим. А сейчас… сейчас это был я. Или кто-то очень сильно желающий выдать себя за меня.
Я подхватил метлу и потащился за хозблок, к теплицам. Работы там было больше всего, и это как раз то, что нужно. Час тишины. Просто час, чтобы подмести чёртов мусор и попытаться сообразить, как жить дальше с новым набором опций.
Не получилось.
