— Красиво, — постановила Марта, убиравшая со стола.
— Это чтоб гости думали, будто мы старались.
— А мы не старались? — хмыкнула она, кивнув на две доски, иссеченные ножами, на миску, заляпанную фаршем, и на собственные покрасневшие ладони.
— Этот труд, к сожалению останется незамеченным, — ответила я, отправляя паштет в печь. И вскоре запахи в кухне окончательно перемешались. От плиты тянуло сладким луком и тимьяном, от чугунка с гусем — горячим жиром и чесноком, а из печи понемногу пробивался запах запекающегося теста и мяса.
Первым не выдержал Бастьен.
Он вошел с полным ведром, поставил его у стены рядом со вторым, еще нетронутым, распрямился и вытер ладонь о штаны. Воды теперь хватило бы небольшой прачечной, однако уходить Бастьен почему-то не спешил. Постоял возле двери, потянул носом воздух и, будто только сейчас вспомнил о чем-то важном, направился прямиком к чугунку.
— Гусь?
— Гусь.
Он снял крышку и заглянул внутрь. Жир подрагивал у стенок, прозрачный и золотистый, а из-под его поверхности виднелись потемневшие куски мяса.
— Гусиного хватило?
— Нет. Свиного добавили.
— И правильно. — Он вернул крышку на место. — У Люсьо тоже редко хватало. Гусиного на всех не напасешься, а свиного к осени полон погреб.
На этом все причины оставаться в кухне вроде бы закончились. Бастьен все же задержался, покосился на печь, потом на котел с супом, зачем-то поправил ведро, которое и без того стояло ровно, и только после этого вышел.
Через четверть часа дверь снова открылась, и он внес третье ведро.
Марта как раз помешивала суп. Она посмотрела на ряд у стены, но ничего не сказала, пока Бастьен не пристроил свою добычу рядом с остальными.
— Бастьен, у нас вода еще со вчера не кончилась.
— Запас не помеха, — невозмутимо ответил старик. На этот раз он задерживаться не стал, хотя, проходя мимо печи, шаг у него заметно замедлился.
Следом начал ходить приказчик. Сначала я не обратила внимания. Мало ли куда человеку понадобилось. Он прошел мимо кухонной двери в сторону двора, спустя несколько минут появился обратно, а еще немного погодя снова мелькнул в проходе. Только на третий раз я вспомнила, что ходит он всякий раз в сторону конюшни, а лошади у них не было. В следующий свой проход приказчик все-таки остановился на пороге. Заложил руки за спину и с преувеличенным интересом принялся рассматривать потолочные балки.
— Вам что-то нужно? — спросила я.
— Нет-нет. — Он помолчал. — А что это у вас там?
— Паштет.
— А-а.
Приказчик кивнул, словно именно за этим объяснением и явился, однако с места не двинулся.
— А долго ему?
— Часа полтора.
— Понятно.
Только тогда он ушел.
— Этот теперь до ужина не покинет постоялый двор, — с усмешкой проговорила Марта, проводив приказчика взглядом.
К этому времени уже дошел гусь. Куски я вынимала шумовкой по одному и ненадолго оставляла над чугунком, чтобы стекло лишнее. Потом плотно уложила в чистый глиняный горшок, заполняя промежутки кусочками поменьше. Горячий жир процедила еще раз и медленно залила сверху. Он просочился между кусками, заполнил все пустоты и, наконец, скрыл мясо целиком. Дождавшись, когда жир застыл белым слоем, я отнесла горшок в погреб и поставила на нижнюю полку, рядом с горшками и мешочками с тем, что мы уже успели заготовить.
Когда я вернулась наверх, паштет уже вынули из печи. Он остывал на столе, высокий, румяный, с потемневшими по краям листьями из теста, и пах от него так, что приказчик опять нашел себе дело возле кухни. Луковый суп тоже был готов, Марта отставила котел к краю плиты и занялась посудой, а я как раз собиралась, наконец, снять передник и вымыть руки, когда со двора донесся голос, а через минуту Бастьен заглянул в кухню, пропуская вперед господина Готье.
— Мадам Мерсье.
— Господин Готье. Вы выбрали удачный час.
— Боюсь, мой визит опять исключительно служебный, — ответил мужчина, но его взгляд на мгновение задержался на паштете.
— Это я уже поняла. Вы что-то нашли?
— Поднял записи по «Старому парому». Пришлось забраться несколько дальше, чем я рассчитывал, но вы были правы. Подворье значится в городских книгах с тысяча семьсот двадцать первого года. Право содержать постоялый двор и кормить проезжих закреплено за домом, а не за хозяином, и с продажей переходит новому владельцу. Люсьо этим правом пользовался до самой смерти, и никто его не отменял.
— Значит жалоба…
— Отклонена. Комнаты, постояльцы, стол для постояльцев — все законно. Я внес это в свое заключение и сегодня утром передал.
— Спасибо. И не говорите, что благодарить вас не за что. Я представляю, сколько старых книг пришлось перелистать, чтобы добраться до тысяча семьсот двадцать первого года.
Готье чуть улыбнулся.
— Тогда скажу иначе. Я искал не ради вашей благодарности. Мне требовалось установить, на что именно вы имеете право.
— Разумеется. Исключительно служебное рвение.
— Вы в нем сомневаетесь?
— Напротив. С каждым вашим визитом убеждаюсь все больше.
Он посмотрел на меня чуть внимательнее, словно решал, не спрятано ли в моих словах что-нибудь еще, но отвечать не стал. Вместо этого перевернул лист, и я поняла, что хорошими новостями дело не ограничится.
— Есть вторая часть, мадам. Каменщики с соборной площади. Вы отправляете им котел с обедом шесть раз в неделю и получаете за это деньги: восемь человек, по три су с каждого. Верно?
— Верно.
— Они не ваши постояльцы. Не ночуют здесь, не снимают комнат и живут при соборе. Следовательно, вы продаете приготовленную пищу посторонним лицам, а старое право «Старого парома» этого не разрешает. Если я сейчас закрою на это глаза, тот, кто подал первую жалобу, непременно найдет повод подать вторую. И тогда объяснять, почему я этого не заметил, придется уже мне.
Последнее он произнес спокойно, без упрека, однако мне стало неловко.
— Не хотелось бы из-за восьми обедов испортить вам службу.
— Мне тоже, — согласился Готье, и в глазах его мелькнула улыбка. — И, если бы у вас снимал комнату подрядчик, ведущий работы на соборе, все выглядело бы иначе. Допустим, он пожелал бы, чтобы его артель обедала там же, где живет он сам. В таком случае вы кормите своего постояльца и по его распоряжению готовите стол для его людей. Это уже договоренность между хозяином постоялого двора и постояльцем, и цехи к ней отношения не имеют. Только подрядчик должен действительно снять комнату, действительно платить за нее, а его имя должно появиться в книге постояльцев.
— Хм... кажется, он упоминал о том, что ему нужна комната, — протянула я, и лукаво улыбнувшись, добавила, — Господин Готье, признайтесь, вы опять пришли ко мне голодным?
После сегодняшних новостей хороший обед был меньшим, что я могла для него сделать.
— Если отвечу «да», вы снова попытаетесь меня накормить.
— Непременно. У нас сегодня луковый суп и паштет, ради которого два мужчины с утра ходят кругами возле кухни.
— Мадам, мы это уже обсуждали. Я не могу пользоваться гостеприимством человека, чьи дела проверяю.
— Тогда снимите комнату и перестаньте быть гостем.
Готье рассмеялся, тихо, почти себе под нос.
— Вы опять пытаетесь сдать мне комнату?
— Исключительно ради соблюдения приличий. Продать вам обед я не могу, даром вы его принимать не желаете, а голодного мужчину из дома отпускать совесть мне тоже не позволяет. Комната решила бы сразу все затруднения.
— Кроме одного. Мне пришлось бы объяснять, зачем человеку, у которого есть собственный дом в Орлеане, понадобилась комната в «Старом пароме».
Я посмотрела на него и улыбнулась.
— Господин Готье, боюсь, с объяснением этого обстоятельства я вам помочь не смогу.
Он тоже улыбнулся, но отвечать не спешил. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга, и я уже начала подозревать, что на этот раз завела нашу игру несколько дальше обычного, когда из зала донесся голос Марты:
— Мадам, суп стынет!
Я сняла передник, повесила его на спинку стула и кивнула на дверь.
— Видите, господин Готье, выбора вам не оставили. Придется обедать.
— Полагаю, сопротивляться в моем положении уже бесполезно.
— Наконец-то мы в чем-то совершенно единогласны.
Обед накрыли в зале. Марта принесла котел с супом, я следом вынесла паштет на деревянной доске. Суконщик с приказчиком уже сидели за столом. Последний встретил появление паштета с таким спокойствием, словно вовсе не он с самого утра находил бесконечные поводы пройти мимо кухонной двери.
Готье устроился с краю и положил папку рядом на лавку. Расстаться с ней окончательно он, видимо, пока не решался, но стоило Марте снять крышку с котла, как служебные бумаги перестали его занимать.
Суп она разливала сама. В каждую миску сначала положила по толстому ломтю вчерашнего хлеба, подсушенного возле печи, а уже потом зачерпнула горячий бульон. Хлеб впитывал его на глазах, оседал, и от мисок поднимался пар, пахнущий сладким луком и тимьяном.
Приказчик зачерпнул с краю, подул на ложку и попробовал. Потом попробовал еще раз, уже не дожидаясь, пока остынет.
— Мэтр, а ведь у нас дома луковый суп совсем другой.
Суконщик даже головы от миски не поднял.
— Дома ты ешь то, что тебе дают, и до сих пор не жаловался.
— Я не жалуюсь. Только наш светлый, жидкий, а этот вон какой... и сладкий.
Он с явным недоумением посмотрел на Марту, будто именно она отвечала за столь странное поведение обыкновенного лука.
— Откуда в нем сладость?
— От лука и есть, — ответила Марта. — Подержите его на огне столько, сколько я сегодня держала, и у вас такой будет. Я мешала больше часа, пока он не стал цвета каштана.
— Больше часа?
— А вы думали, хороший обед сам в котле делается?
Приказчик, которому возразить на это было нечего, снова взялся за ложку. Суконщик же усмехнулся в усы.
Я тоже попробовала суп. За время, проведенное под крышкой, лук стал совсем мягким, но не исчез, и сладость действительно чувствовалась сильнее, чем у привычного здесь супа. Не сахарная, конечно, а теплая, луковая, хорошо подхваченная жирным бульоном и тимьяном. После того трактирного варева по дороге в Орлеан разница была такая, что я невольно улыбнулась.
— Вы довольны? — спросил Готье, заметив мою улыбку.
— Пока да, но главное испытание еще впереди.
Я придвинула к себе доску с паштетом. Он успел остыть настолько, чтобы не развалиться под ножом, но внутри еще хранил жар. Корка под лезвием сперва сопротивлялась, потом хрустнула, и первый ломоть медленно лег набок. На срезе открылись плотное розоватое мясо, белые полоски сала и темные кусочки окорока.
Приказчик перестал притворяться равнодушным и подался ближе.
— Теперь, кажется, я понимаю, что заставляло вас весь день прогуливаться возле кухни, — сказала я, укладывая ломоть ему на тарелку.
— Мадам, уверяю вас, мои дела действительно требовали сегодня частых выходов во двор.
— Особенно в сторону конюшни?
Суконщик все-таки рассмеялся.
— Оставь, Антуан. Я тебя четыре раза видел.
— Три, мэтр, — с достоинством поправил приказчик и тут же занялся паштетом, очевидно решив, что дальнейшая защита доброго имени может подождать.
Я отрезала следующий ломоть суконщику, потом Готье.
— Полагаю, теперь я должен быть особенно осторожен с похвалами. Вы можете счесть их платой за обед, — проронил Готье, принимая тарелку.
— Не беспокойтесь. Сегодня я согласна принять благодарность словами.
— В таком случае мне следует сначала попробовать.
— Непременно. Иначе ваша беспристрастность окончательно пострадает.
Он хмыкнул и уже было взялся за ложку, когда со двора донесся скрип калитки, а через мгновение дверь в зал открылась, и на пороге застыл парнишка.
Высокий, худой, в темном сюртуке, из которого успел вырасти: рукава открывали запястья, ворот сидел тесно. Отросшие волосы падали на глаза, башмаки посерели от дорожной пыли, а через плечо висел стянутый бечевкой узел. Лямка врезалась в сюртук, одно плечо заметно опустилось и было видно, что нес он свою поклажу не первый час.
