Он обвел взглядом зал: людей за столом, тарелки, хлеб, разрезанный паштет. Потом увидел меня, и его лицо всего на секунду изменилось. Плечи опустились, дрогнули губы, и вся та настороженность, с которой он вошел, куда-то делась. Передо мной стоял уставший мальчишка с пыльными башмаками и тяжелым узлом, который очень долго добирался сюда и, наконец, увидел того, к кому шел. Но потом он словно вспомнил о чем-то, резко выпрямился и снова стал колючим и почти надменным.
— Ты писала, что можешь помочь, — сказал Тибо, не здороваясь, скинул узел с плеча на пол у двери и требовательно на меня посмотрел.
Дорогие читатели!
Я вернулась! Очень по вам скучала, по истории, по героям и даже по ежедневному сидению над текстом ;)
Спасибо всем, кто ждал, писал и просто оставался рядом.
С уважением, Юлия!
Глава 12
— Тибо… как ты… — начала я и осеклась, поднимаясь из-за стола. — Я рада тебя видеть.
— Твой стряпчий…
— Об этом после, — остановила я его и повернулась к Марте. — Проводи Тибо наверх, в дальнюю комнату, и скажи Бастьену, чтобы принес воды умыться.
Марта кивнула, поставила котел и нагнулась было за узлом, который Тибо бросил у ног, но тот успел первым. Закинув узел на плечо, он направился к лестнице, а Марта пошла следом. Ступени скрипели долго — дальняя комната находилась за поворотом, почти над кухней; потом наверху открылась дверь, донесся приглушенный голос Марты, и все стихло.
За столом тоже повисло молчание. Приказчик вдруг нашел что-то необычайно занимательное в остатках супа, суконщик проводил Тибо взглядом до самой лестницы, а Готье смотрел на меня. Я почувствовала этот взгляд еще прежде, чем повернула голову.
— Сын моего покойного мужа, — объяснила я, возвращаясь на место.
— Суп изумителен, мадам, — пробормотал приказчик, явно решив, что хозяйку следует выручить, и потянулся за хлебом.
Разговор понемногу возобновился. Приказчик вернулся к сборам, которые, по его словам, росли куда охотнее, чем доходы честных людей, Готье заметил, что один из них как раз собираются снизить, а суконщик только криво усмехнулся и заявил, что за двадцать лет торговли еще не встречал налога, с которым власти расставались бы добровольно.
Марта вернулась, когда они уже спорили о том, почувствуют ли торговцы обещанное облегчение или оно, как обычно, потеряется где-нибудь между Парижем и Орлеаном. Проходя мимо, она поймала мой взгляд и едва заметно улыбнулась: наверху все было в порядке. Следом из кухни показался Бастьен. Выслушав ее, он хмыкнул, выбрал из стоявших у стены ведер то, что было полнее, и понес воду наверх.
Обед продолжался еще с полчаса. Суконщик с приказчиком доели, поблагодарили и поднялись в свои комнаты, а Готье задержался за столом, расправляясь с последним ломтем паштета. Подобрав коркой оставшиеся на тарелке крошки, он заметил, что теперь почти надеется на третью жалобу: иначе у него скоро не останется законного повода являться в «Старый паром» с проверками.
— Не торопитесь, господин Готье. Я еще со второй жалобой не разобралась.
— Мне казалось, способ вы нашли.
— Способ да, но мне еще предстоит найти подрядчика и убедить его снять у меня комнату.
— После такого же как сегодня обеда это едва ли окажется самой трудной частью.
— Только не говорите ему об этом заранее.
Готье рассмеялся, поднялся из-за стола, и я проводила его до калитки. Там он уже без шуток напомнил про книгу постояльцев, я пообещала предъявить ее при следующей проверке, и на этом мы распрощались.
Вернувшись в дом, я застала Марту за столом: она собирала миски, стряхивала крошки на одну из тарелок и складывала рядом ложки.
— Ну как он?
— Устал сильно, — ответила она, не переставая собирать посуду. — Пока наверх шел, еще держался, а как кровать увидел, так его и повело.
Я посмотрела на лестницу.
— Поднимусь к нему.
— Только не будите, мадам.
Будить я его не собиралась, но увидеть хотелось самой. Поднявшись наверх, прошла за поворот и осторожно приоткрыла дверь дальней комнаты.
Тибо спал поперек лежанки, не сняв ни сюртука, ни башмаков, а узел лежал рядом, почти под рукой. Пыльные башмаки оставили серые разводы на покрывале, отросшие волосы упали на лицо, и во сне, без упрямо поднятого подбородка, он казался моложе своих пятнадцати.
Тихо прикрыв дверь, я спустилась на кухню, и до вечера я просидела за счетной книгой, сводя расходы последних дней.
К ужину Тибо так и не появился. Суконщик с приказчиком поели и разошлись по комнатам, Марта перемыла посуду, накрыла оставшийся хлеб и тоже поднялась наверх, а Бастьен привычно устроился за печью. После болезни он так и не пожелал перебраться в одну из свободных комнат: здесь, по его словам, было теплее, да и двор слышно.
Я осталась в зале со счетной книгой и одной свечой. За окнами давно стемнело, из кухни доносилось тихое потрескивание углей, а одна колонка расходов никак не желала сходиться, хотя я складывала ее уже в третий раз. Добравшись до середины в четвертый, поймала себя на том, что давно не смотрю на цифры, а прислушиваюсь к дому.
Вскоре наверху скрипнула половица, затем отозвалась лестница, и в дверях появился Тибо. Он успел умыться и пригладить мокрой ладонью волосы, сюртук снял и остался в рубахе, которая была ему явно мала.
— Садись, — сказала я, закрывая счетную книгу. — Ты, похоже, сегодня толком не ел.
Он ничего не ответил, но к столу подошел сразу.
На кухне я старалась не шуметь, чтобы не разбудить Бастьена. Положила в миску толстый ломоть хлеба, залила горячим супом, дала мякишу немного напитаться бульоном и добавила побольше мягкого, почти растаявшего лука. Паштета отрезала щедро и, прихватив все разом, вернулась в зал.
Первую ложку Тибо попробовал с таким видом, будто соглашался на ужин исключительно из вежливости, но голод быстро взял свое. Через несколько минут он уже пригнулся над миской и ел все быстрее, почти не поднимая головы. Когда на дне осталась одна луковая гуща, я без вопросов забрала миску и принесла еще.
Вторую порцию он ел спокойнее, а потом принялся за паштет, отламывая пальцами румяную корку и подбирая ею мясной сок и крошки сала. Только расправившись со всем, что я поставила перед ним, Тибо отодвинул пустую тарелку и оглядел полутемный зал.
— Значит, ты теперь трактирщица.
— Не совсем. Я держу постоялый двор, а трактирщицей мне пока не позволяет стать цех.
— Какая разница, как это называется? Здесь останавливаются возчики, приказчики, торговцы, ты подаешь им суп и берешь за это деньги. Отца казнили, меня вышвырнули из коллежа за то, что я разбил нос человеку, который назвал его вором, а я все это время думал… — Он запнулся и сердито дернул плечом. — Не знаю, что я думал. Что ты уехала, ушла в монастырь, нашла кого-нибудь из прежних знакомых. А ты стоишь у котла и кормишь торговцев железом. Мадам Гранье.
Последнее имя прозвучало слишком громко, и я сразу посмотрела в сторону кухни.
— Потише. И больше этого имени здесь не произноси, даже когда мы одни. В Орлеане живет вдова Мерсье, хозяйка «Старого парома», и чем меньше окружающие знают о том, кем она была прежде, тем спокойнее будет нам обоим.
Тибо нахмурился, но спорить не стал. Некоторое время водил пальцем по царапине на столе, потом все-таки поднял на меня глаза.
— Ты писала, что можешь помочь. В тот коллеж я все равно не вернусь, но есть другой, и если ты дашь…
— Если речь о деньгах, то их у меня нет, — сказала я с горькой усмешкой. — Комната наверху твоя, за столом для тебя всегда найдется миска, но платить за пансион я сейчас не могу. Все, что у нас было прежде, закончилось в тот день, когда на дверь дома повесили сургуч.
— А сундуки? Там были отцовские книги, серебро…
— Серебро описали вместе с остальным имуществом, книги тоже. В Париже остались только пять сундуков с моими платьями, которые я успела отдать на хранение, но и за ними сейчас ехать нельзя.
— Почему?
— Потому что там есть человек, который очень хочет узнать, куда я исчезла.
Тибо долго смотрел на меня, потом взгляд его задержался на счетной книге и связке ключей возле моей руки.
— Ты странная стала. Раньше так не говорила.
— Раньше я и постоялый двор не держала, — ответила я с улыбкой и, не желая пока углубляться в этот разговор,спросила: — Лучше скажи, почему ты не ответил? Я писала несколько раз.
Первое письмо, как оказалось, пришло в коллеж уже после того, как Тибо оттуда выгнали, а второе привратник передал ему через решетку из жалости, да и то не сразу.
— Как только получил, я отправился в Орлеан. Только твой стряпчий три дня уверял, что не знает никакой мадам Ф. На четвертый я сел у его двери прямо на мостовую и сказал, что останусь там, пока он не вспомнит.
Я невольно улыбнулась, представив эту картину.
— И долго пришлось сидеть?
— Достаточно. В конце концов он дал мне адрес.
— Значит, упрямства тебе по-прежнему хватает. — Я закрыла чернильницу и убрала перо. — Ладно, уже поздно. Иди отдыхать, а завтра спокойно решим, что делать дальше. Только учти, Тибо: в этом доме встают с первым колоколом.
Он уже поднялся из-за стола, но после моих слов насторожился.
— Заставишь меня прислуживать этим? — спросил он, презрительно кивнув в сторону лестницы.
— Нет. Постояльцами занимаемся мы с Мартой. Но если ты собираешься жить здесь, сидеть целыми днями в комнате тоже не получится. Во дворе всегда хватает работы, а Бастьену лишние руки не помешают.
— Я не слуга.
— А Бастьен, по-твоему, слуга? — Я посмотрела на него. — Он живет здесь так же, как теперь будешь жить ты, и делает то, что нужно дому. Я и Марта готовим, Бастьен таскает воду и следит за двором. Никто никому не прислуживает.
Тибо поджал губы.
— Я учился в коллеже.
— Знаю. Это наверняка пригодится, когда Бастьен завтра даст тебе два ведра.
На этот раз он посмотрел на меня почти с возмущением, но я уже поднялась и забрала со стола пустую миску.
— Спокойной ночи, Тибо.
Утром я отправилась на рынок, оставив Марту на хозяйстве: нужно было поставить хлеб и приготовить обед для артели. Тибо я поручила Бастьену. Работы во дворе хватало всегда, а старик лучше меня умел объяснять без лишних слов, что именно следует делать и с какого конца за это браться.
У мучной пристани с ночи стояла плоскодонка, и услышала я ее раньше, чем увидела. С борта на весь берег кричали, что ренклоды анжуйские, прибыли из Сомюра всего за три дня по воде. Голос принадлежал крепкой женщине в мужской шляпе; перед ней громоздились корзины с зелено-золотыми плодами.
— Битые есть?
Торговка смерила меня взглядом, потом наклонилась и достала из-под лавки небольшую корзину.
— Эти снизу лежали. До вечера не уйдут — выбрасывать придется. Отдам за полцены.
Я выбрала одну сливу и чуть сдавила пальцами. Кожица сразу разошлась, обнажив золотистую мякоть, а по ладони потек сок.
— Беру всю корзину.
— Варенье варить будете?
— Пирог.
Торговка покосилась на помятые сливы.
— Из этих?
— А что им сделается в пироге? Все равно резать.
Этот довод ее вполне устроил. Она пересыпала сливы в мою корзину, сверху бросила еще несколько тех, что выглядели получше, и принялась за следующего покупателя.
От пристани я поднялась к рядам за яйцами. Торговала ими все та же женщина, которая, кажется, не доверяла даже собственным курам: каждое яйцо она подносила к свету, поворачивала между пальцами и только после этого укладывала в корзину покупателя.
— Дюжину, мадам? Для омлета?
— Нет. В вино.
Поднятое к свету яйцо так и осталось у нее в руке.
— В вино?
— Именно. И две дюжины.
Она опустила яйцо в корзину и принялась отсчитывать остальные, время от времени поглядывая на меня, но спрашивать больше ничего не стала. Я тоже объясняться не собиралась.
Оставалось вино. В лавке неподалеку я взяла бутылку недорогого красного, достаточно терпкого и кислого, чтобы пустить его в соус, и с покупками отправилась домой.
Еще не дойдя до калитки, я услышала скрип ворота, а войдя во двор, увидела Тибо у колодца. Он стоял, широко расставив ноги, и обеими руками держался за рукоять, пока Бастьен сидел на каменном бортике и молча наблюдал за его стараниями.
Тибо слишком рано ослабил хватку. Ведро потянуло вниз, ворот резко завертелся, рукоять вырвалась из ладоней и на обратном ходу ударила его по запястью. Он отшатнулся, прижал руку к груди и зло посмотрел на колодец, потом на Бастьена.
Старик даже с места не поднялся.
— Ближе к оси.
Тибо потер запястье и снова взялся за рукоять.
— Руки ближе, — повторил Бастьен.
Тот нехотя переставил ладони. На этот раз Бастьен все-таки поднялся, придержал ворот и несколько раз медленно провернул его вместе с Тибо, показывая, как принимать тяжесть ведра и не давать рукояти сорваться. Затем отпустил и вернулся на свое место.
Я прошла к кухне со своей корзиной, не вмешиваясь. Бастьен только скользнул по мне взглядом, а Тибо был слишком занят ведром, чтобы оборачиваться.
