Лидия Семёновна уложила Марселя на своей полке и накрыла переноску пледом. Мужчина сверху спустился в туалет. Ему оказалось около сорока, и он был крупнее, чем можно было предположить по носкам. Тимофей Павлович дождался, когда тот выйдет из отсека, поставил ногу на нижнюю ступень и взялся за поручень.
— Я могу спать наверху, — сказал Миша.
— Ты спишь внизу.
— Почему?
— Потому что ребёнок.
— Только что я был достаточно большой, чтобы отвечать за деньги.
— Деньги не падают с полки.
— Падают.
— Не спорь. Лидия Семёновна смотрела в окно. Миша смотрел прямо на него.
Тимофей Павлович поднялся на вторую ступень. Колено отозвалось болью. Он перенёс вес на правую ногу, подтянулся и втиснулся на полку боком.
— Всё нормально, — сказал Тимофей Павлович сверху.
— Я не спрашивал.
— По лицу видно.
— А по твоему видно, что не нормально.
— Много ты понимаешь в лицах.
— У тебя всё лицо сжалось.
— Это сосредоточенность.
— На чём?
— На том, чтобы не разговаривать. Миша расстелил свою постель сам. Простыня легла криво. Один угол остался снаружи. Тимофей Павлович смотрел сверху и терпел. Мальчик положил подушку не той стороной. Тимофей Павлович терпел. Миша засунул край одеяла под матрас у ног и оставил верх свободным.
Он снял ботинки, поставил их в сетку и лёг. Потолок находился близко. Если поднять голову, можно было проверить его чистоту лбом.
— Задохнёшься, — сказал Тимофей Павлович.
— Как?
— Одеяло сползёт на лицо.
— Тогда уберу.
— Во сне?
— Проснусь.
— Сначала сползёт, потом проснёшься. Миша вынул край одеяла.
— Теперь нормально?
— Простыню подверни.
— Она и так лежит.
— До первого поворота. Миша подвернул простыню.
— Подушку переверни.
— Почему?
— Шов к стене.
— Зачем?
Тимофей Павлович задумался. Вера всегда клала подушку швом к стене. Он перенял это правило, не выясняя причины.
— Так удобнее. Миша перевернул.
— Ещё?
— Нет.
— Ты уверен?
— Спи. Свет погас. Миша некоторое время шуршал одеялом.
Остались ночные лампы в проходе и редкие вспышки за окном. Поезд стучал колёсами с той уверенностью, которой обычно обладали вещи, не отвечавшие за выбор направления.
— Дед.
— Что?
— А сколько тебе было, когда ты спрятал коробку?
— Восемь.
— Как мне?
— Примерно.
— Восемь или восемь с половиной?
— Восемь.
— Что ты туда положил? Тимофей Павлович посмотрел в потолок.
— Я не хочу сейчас отвечать. Миша молчал.
— Так нормально? — спросил Тимофей Павлович.
— Лучше.
Через минуту Миша снова заговорил:
— Ты боялся, что её найдут?
— Да.
— Кто?
— Мать.
— Почему?
— Она забрала бы деньги.
— У тебя были деньги?
— Были.
— Много?
— Для меня много.
— Сколько? Тимофей Павлович повернулся на бок. Полка скрипнула.
— Тридцать семь рублей.
— Это много?
— Тогда велосипед стоил около сорока.
— Ты хотел велосипед?
— Хотел.
— Купил?
— Нет.
— Почему?
— Не хватило.
— Три рубля?
— Потом деньги понадобились на другое. В темноте Миша вздохнул.
— Ты сам взял?
— Нет.
— Мама?
— Она нашла бы и взяла.
— Но не нашла.
— Не нашла.
— Значит, деньги остались в коробке?
— Возможно.
— Шестьдесят шесть лет?
— Шестьдесят пять.
— Они теперь дорогие?
— Нет.
— Тогда зачем за ними ехать? Тимофей Павлович закрыл глаза.
Сказать «из-за документов» уже не получалось. Миша видел лицо, слышал паузы и складывал факты быстрее, чем большинство взрослых. От ребёнка можно было скрыть сведения. Но трудно было скрыть место, где у взрослого начиналась ложь.
— Не из-за денег.
— А из-за чего?
— Я не хочу сейчас отвечать.
— Хорошо. Миша затих. Прошло несколько минут.
Ответ прозвучал без обиды. Тимофей Павлович почувствовал облегчение и сразу рассердился на себя за него.
— Дед.
— Что ещё?
— Велосипед ты потом купил?
— Купил.
