— Значит, можно не отвечать?
— Можно сказать, что не хочешь.
— Тогда так и говори. Не придумывай. Тимофей Павлович посмотрел на мальчика. Миша держал ручку двумя пальцами и ждал, не улыбаясь.
— Хорошо, — сказал Тимофей Павлович. — Если не захочу отвечать, скажу.
— Почему не хочешь.
— Это уже второй вопрос.
— Я пока не спросил.
— Следующее правило. Миша записал.
— Третье: ты не называешь меня маленьким, когда тебе удобно, и большим, когда тебе надо, чтобы я что-то сделал.
— Я тебя вообще маленьким не называл.
— Сегодня мама сказала, что я уже большой, а ты — что мне восемь.
— И то и другое правда.
— Значит, я средний?
— Значит, тебе восемь.
— Восемь с половиной.
— Половину мы уже обсуждали.
— Всё равно запиши.
— Я ничего не записываю.
— Тогда запомни.
— Я запоминаю важное.
— Это важное. Мальчик удовлетворённо поставил точку.
Тимофей Павлович хотел сказать, что важность определяет не тот, кому восемь с половиной. Потом заметил выражение лица Миши и промолчал.
— Четвёртое: если тебе плохо, говоришь.
— Мне не бывает плохо.
— Мама сказала, бывает.
— Твоя мать сегодня участвует в поездке чаще, чем если бы поехала сама.
— Она сказала, ты молчишь, а потом падаешь.
— Я не падаю.
— С табуретки падал.
— Это было один раз.
— А сколько надо, чтобы правило появилось?
Тимофей Павлович перевёл взгляд на окно. За стеклом тянулись освещённые окраины: склады, заборы, гаражи, заправки. Город заканчивался постепенно, как человек, который долго прощается и всё никак не уходит.
— Хорошо, — сказал он. — Если будет плохо, скажу.
— Честно?
— Честно.
— А если соврёшь?
— Тогда ты всё равно узнаешь. Судя по твоим способностям. Миша записал четвёртое правило и захлопнул блокнот.
— Всё.
— А пятое?
— Придумаю по дороге.
— Правила не придумывают по обстоятельствам.
— Ты сам сказал, что правила нужны, чтобы понимать, когда их нарушать. Тимофей Павлович посмотрел на Лидию Семёновну.
— Вы свидетель, что я такого ребёнку не говорил.
— Я ничего не слышала, — ответила она. — Я вяжу. Марсель тихо тявкнул.
— Собака слышала, — сказал Миша.
— Собака заинтересованное лицо. Ей нужны котлеты. Тимофей Павлович открыл контейнер с ужином. Тимофей Павлович посмотрел на это хозяйство.
Запах варёных яиц быстро заполнил отсек. Мужчина на верхней полке снова повернулся. Возможно, во сне. Возможно, к стене, за которой еда пахла меньше. Миша разложил на столике салфетки. Тимофей Павлович выдал каждому по котлете, яйцу и огурцу. Лидия Семёновна отказалась, сказав, что у неё своё. Через минуту достала копчёную курицу, помидоры, пирожки, сыр, виноград и банку домашнего компота.
— Вы на сколько едете?
— До утра.
— А продукты на неделю.
— Это не продукты. Это перекусить. Миша посмотрел на дедову котлету.
— Видишь?
— Что?
— У всех разные представления о необходимом.
— У некоторых представления не соответствуют желудку. Лидия Семёновна засмеялась и протянула Мише виноград. Он посмотрел на Тимофея Павловича.
— Можно? Тимофей Павлович осмотрел виноград, будто мог обнаружить на нём намерения.
— Помой.
— Он мытый, — сказала Лидия Семёновна.
— Все так говорят. Она передала Мише целую кисть.
— Отнеси в туалет, сполосни.
— В туалете вода техническая, — сказал Тимофей Павлович.
— Тогда не мойте.
— А где вы мыли?
— Дома.
— Когда?
— Вечером.
— Сегодня?
— Нет, в прошлом году. Миша засмеялся. Тимофей Павлович взял одну виноградину, вытер салфеткой и съел.
— Нормальный, — сказал он.
— Спасибо за лабораторное заключение, — ответила Лидия Семёновна. Миша взял виноград. Марсель заскулил громче.
— Ему можно котлету? — спросил мальчик.
— Нет, — одновременно ответили Тимофей Павлович и Лидия Семёновна.
— У него диета, — пояснила она. — Печень.
— А он знает?
— Он считает, что болею я. Миша присел перед переноской.
— Тебе нельзя, — сообщил он собаке. — Это для твоего же блага.
Марсель посмотрел на него с ненавистью существа, которому только что объяснили пользу чужой жестокости. После ужина Тимофей Павлович тщательно собрал скорлупу и остатки в отдельный пакет. Огуречные кончики завернул в салфетку. Пакет завязал двойным узлом.
— Можно просто выбросить, — сказал Миша.
— Мы и выбросим.
— Зачем тогда так завязывать?
— Чтобы не пахло.
— Оно уже пахло.
— Теперь перестанет.
— А воздух куда денется?
— Какой воздух?
— Который уже пахнет. Тимофей Павлович посмотрел вокруг.
В вагоне действительно пахло яйцами, копчёной курицей, чужими носками, железом, туалетным освежителем и чем-то сладким, что продавала проводница.
— Проветрится.
— Когда?
— Не начинай. Миша достал блокнот.
— Это не «потом».
— Но близко. В десять часов проводница объявила, что скоро выключат основной свет. Миша заметил.
Тимофей Павлович решил лечь первым, чтобы не демонстрировать посторонним сам процесс подъёма на верхнюю полку. Левая нога после метро болела сильнее, чем он рассчитывал. Он сделал вид, что поправляет ремень сумки, и незаметно надавил пальцами на колено.
— Тебе плохо?
— Нет. Мальчик молча достал блокнот.
— Не плохо. Нога болит.
— Это плохо.
— Это отдельно.
— От чего?
— От всего остального. Поезд качнуло. Он замер.
