Сашки в номере уже нет. Но это к лучшему. Я не готова сейчас отвечать на вопросы подруги. Да её сейчас не до меня. Беру сумку с вещами и быстро переодевшись, иду на выход.
Я вообще не могу сообразить, что меня так напрягает. Но оставаться сегодня здесь нет желания. Можно успеть съездить домой. У меня же законный выходной. Потискаю племянников и заодно придумаю, как ещё скоротать отпуск.
Ох, знала бы, что меня ждет через несколько часов, я бы пересмотрела приглашение Орлова.
Глава 4
***
Заканчиваю разговор через несколько минут. Оглядываю пустую спальню, затем замечаю листок на подушке и её кружевные трусики. Подхожу, беру белый лист и разворачиваю.
«Орёл оказался не курицей. Можешь считать это положительным отзывом.
P. S. Трусики оставляю в качестве чаевых. Не благодари — тебе идут трофеи.
Янина Змея».
Перечитываю записку дважды, перевожу взгляд на чёрное кружево и медленно улыбаюсь. А ещё впервые за долгое время утро не кажется повторением предыдущего.
Открываю файл с досье на Янину и снова чувствую, как губы слегка приподнимаются.
С экрана на меня смотрит строгая, женщина. Волосы убраны в гладкий хвост, белая блуза, тёмный жакет. И взгляд такой, словно фотограф только что предложил ей скидку на собственное достоинство.
Совсем не такая, какой я видел её несколько минут назад.
Не растрёпанная, не смеющаяся, не обнажённая. Не та, что кусала мои губы и смотрела в глаза, когда я входил в неё под горячими струями воды.
Мать твою. Закрываю фотографию и отбрасываю телефон на кровать. Но это нихрена не помогает.
Память охотно подсовывает детали, которые мне сейчас совершенно не нужны. Запах её мокрых волос. Зелёные глаза. Сбитое дыхание. Тихий смех, сменившийся стоном. И то, как она ушла.
Без номера телефона, без попытки задержаться, без обычного утреннего спектакля. Не попросила вызвать машину. Не оставила контакты. Даже завтрак восприняла почти как оскорбление.
Оставила трусики и записку. Как будто это я был ночным развлечением.
Совершенно не свойственно для себя провожу пальцем по экрану, снова открыв фотографию, и тихо произношу:
— До понедельника, Змея.
Но отделаться от её реакции не получается. Когда я предложил позавтракать, в её глазах мелькнуло не отвращение и даже не раздражение. На секунду появилась растерянность. Почти испуг. И только потом вернулся привычный холод, обильно приправленный ядом.
И это странно. Секс её не испугал. Незнакомый мужчина в клубе не испугал настолько, чтобы она позволила кому-нибудь это заметить. Даже когда пальцы дрожали, Змея продолжала смотреть на всех так, словно выбирала, кого из присутствующих казнить первым.
А обычный завтрак заставил её закрыться.
Я привык к отношениям другого рода. Взрослым, понятным и заранее ограниченным. Ужин. Ночь. Иногда несколько встреч, если обоих всё устраивает. Без завтраков, звонков и вторжения в жизнь.
И сам не понимаю, зачем её позвал. Вероятно, хотел проверить, какой Янина бывает после кофе. Или не хотел, чтобы она уходила.
От последней мысли становится неуютно.
Всего одна ночь. Даже не ночь — несколько часов. А эта женщина уже заставляет меня анализировать выражение её лица и гадать, почему она отказалась от завтрака.
Мобильный снова оживает входящим вызовом. На экране высвечивается имя, от которого напряжение слегка отпускает.
Глеб. Нажимаю на принять.
— Доброе утро, Максим Сергеевич, — в трубке звучит подозрительно весёлый голос.
— Когда ты начинаешь говорить со мной таким тоном, моя задница сжимается до неприлично маленьких размеров.
— Главное, чтобы член не сжимался, — ржёт Авдеев. — В твоём возрасте это уже тревожный симптом.
— Зачем звонишь?
— Узнать, понравилась ли тебе информация по Змее.
И вот вроде бы я должен спокойно ответить, но что-то неприятно скребёт в груди. Не нравится, что он говорит о ней так свободно. Хотя ещё вчера я сам потребовал поднять всё, что возможно.
Глеб выполнил работу. Но сейчас мне неожиданно хочется закрыть от него файл вместе с самой Яниной. И это уже не просто паршиво. Это тревожный диагноз.
— Вполне, — отвечаю односложно.
— Ух ты, — присвистывает друг. — И всё? А где твои обычные умозаключения? «Объект перспективный, эффективность высокая, эмоциональная устойчивость сомнительная». Ты же каждого человека разбираешь на детали быстрее, чем я новый ноутбук.
— Ноутбук хотя бы молчит.
— А Змея, судя по характеристике, не умеет?
— Не замечал.
В трубке повисает тишина. Короткая и слишком опасная. Для меня.
Но я уже знаю Глеба достаточно, чтобы понять: механизм запущен. Сейчас он соберёт в одну картину каждую интонацию, паузу и неосторожно произнесённое слово.
— Ты её видел, — заключает он, и не спрашивает.
— Видел, — нет смысла что-то скрывать. Тем более, этот идиот может узнать всё и сам.
— Когда?
— Вчера.
— Где?
— В клубе.
— В каком смысле — в клубе? — голос Глеба становится слишком любопытным.
— В прямом, Авдеев. Это заведение, где люди пьют, общаются и периодически принимают решения, о которых утром предпочитают не вспоминать.
Глеб снова замолкает. Затем слишком медленно и очень довольно произносит:
— Макс, а ты сейчас где?
— В гостинице.
— Один? — ещё один вопрос, а я перевожу взгляд на записку.
— Уже да.
Тишина становится почти осязаемой.
— Твою мать, Орлов! — наконец взрывается Глеб. — Ты трахнул Змею?
— Выбирай выражения, — слова вылетают раньше, чем я успеваю их обдумать.
Авдеев тоже это замечает.
— О-о-о, — тянет он. — Всё даже хуже, чем я подумал.
— Замолчи.
— Нет, подожди, — не унимается Глеб. — Ты попросил меня срочно собрать информацию по дочери нового клиента. Я собрал. Потом ты случайно встретил её в клубе, после чего проснулся в гостинице и теперь рычишь на меня за слово «трахнул». Орлов, ты не просто оценивал будущего партнёра. Ты провёл собеседование с практической частью.
— Я оценивал товар лицом.
Цинично. Жёстко. Неуместно. Но лучше так, чем объяснять, почему чёрное кружево до сих пор лежит рядом с моей рукой, а записку я не выбросил сразу.
— И как товар? — хмыкает Глеб.
Взгляд снова прикипает к фотографии на экране. В пальцах появляется почти физическое желание прикоснуться. Только не к бездушному стеклу, а к бархатистой коже Змеи.
— Качественный, — отвечаю холоднее, чем необходимо.
— А если она услышит, как ты её называешь?
— Не услышит.
— Жаль. Я бы посмотрел, как она вырывает тебе язык. Или что-нибудь другое, чем ты вчера пользовался активнее.
— Авдеев.
— Всё-всё, молчу. Почти.
Я поднимаю с кровати её трусики и несколько секунд рассматриваю кружево.
Выбросить.
Разумный поступок взрослого человека. Но вместо этого открываю ящик прикроватной тумбы и кладу их туда вместе с запиской.
Мать твою!
— Так, — голос Глеба меняется. Веселье остаётся, но становится тише. — Что не так?
— Ничего.
— Ты же знаешь, что мне не обязательно находиться рядом, чтобы понять, когда ты врёшь?
— Поэтому ты до сих пор не женат?
— Нет. Я не женат, потому что уважаю женское разнообразие и не хочу обижать остальных одним окончательным выбором.
— Благородно.
— Я стараюсь.
Подхожу к окну. Внизу город уже проснулся. Машины тянутся по проспекту, люди спешат по своим делам. Обычное утро. Только внутри всё не так. Слишком много движения для человека, который давно научился ничего лишнего не чувствовать.
— Ты опять не спал? — спрашивает Глеб, и вся идиотская лёгкость исчезает так, будто её и не было.
Происходящее снова обретает своё привычное очертание внутренней пустоты и ледяного спокойствия.
— Спал, — и я не вру.
Впервые за четыре года я заснул в эту ночь. А проснулся из-за того, что рядом было слишком тепло и… приятно.
Чувствую себя конченным предателем, но ничего не могу поделать.
— Я не про эту ночь, — слышу уточнение от Глеба и смотрю на собственное отражение в стекле.
— Не начинай.
— Я и не начинал. Просто сегодня дата… — но Глеб не договаривает, а мои пальцы сильнее сжимают телефон.
Знал, что он вспомнит. Глеб всегда помнит. Иногда мне кажется, он хранит мою жизнь в своей голове лучше, чем я сам.
Четыре года. Прошло ровно четыре года с того утра, когда я очнулся в больнице и первым увидел Авдеева. Не врачей. Не родителей. Не полицейского.
Глеб сидел на пластиковом стуле возле окна. В разорванной рубашке, испачканной кровью. Моей и Лериной.
Я тогда ещё не знал, что её уже нет. Только и спросил, где жена.
А он промолчал. Второй раз спросил.
Он подошёл, положил ладонь мне на плечо и впервые за всё время нашего знакомства не нашёл ни одной своей идиотской шутки.
Потом я увидел его глаза. И всё понял.
